Посмертные маски известных жертв выставлялись в Париже уже несколько месяцев кряду. Маркиз видел маску безжалостно убитой княгини де Ламбаль, выставленную, словно призовой поросенок, на витрине мясного магазина. Маркиз боялся, что маска королевы, став трофеем Эбера, украсит типографию газеты.
С помощью тряпок молодая женщина просушила лицо Марии Антуанетты и установила голову перед собой.
— Наверное, цирюльник брил вам голову тупым тесаком, — шептала она. — Ах вы, бедняжка! Но это не важно. Я сделаю вас красивой.
Взяв щетку, Тюссо начала расчесывать остатки спутавшихся волос королевы. Ей приходилось буквально выдирать ее колтуны. Сант-Анджело уже успокоился, решив, что его худшие опасения не подтвердились. Но на третьем взмахе щетки закрытые глаза Антуанетты широко открылись и рот округлился от изумления и ужаса. Казалось, что она желала остаться в каком-то сне, под белой шляпкой. Однако забота Тюссо не позволила ей сохранить навеянные грезы. Ее губы шевелились, пытаясь что-то сказать. Единственным звуком было мокрое чмоканье. Увидев ожившую голову, мадемуазель упала в обморок на траву. Взгляд знаменитых голубовато-серых глаз королевы в отчаянии метался по кладбищу. В нем сквозили изумление, растерянность и ужас.
Маркиз понял, что она смотрела в зеркало «Медузы». И он знал, что нужно было делать.
Рот королевы открылся еще шире. Это был безмолвный крик. Зубы окрасились в розовый цвет ее крови. Если Сант-Анджело хотел спасти ее от вечных мук, он должен был действовать решительно и быстро. Подбежав к открытой траншее, он схватил голову первой казненной женщины, которую смог найти. И эта голова не возражала, когда он бросил ее на расстеленное полотно. Затем невидимыми руками он поднял голову Марии Антуанетты, из жалости накрыл ее глаза белой шляпкой и произнес:
— Покойтесь с миром, ваше величество.
С этими словами он бросил ее в бочку с негашеной известью. Послышалось шипение и бульканье. Как только голова погрузилась в раствор, едкое варево начало растворять кожу и кости. В течение минуты плоть исчезла, и череп распался на части. Лишь несколько прядей волос всплыли из кипящей жидкости.
— Что ты там сидишь? — кричал Эбер, обращаясь к Тюссо, которая пришла в себя. — Я не собираюсь торчать тут целый день.
Он передал бутылку вина своему помощнику — мужчине, который все еще носил белое перо, вколотое в красную вязаную шапку. Кончик пера был теперь алым, и Сант-Анджело знал, чем оно покрашено.
— Эта королева даже мертвой заставляет всех ждать, — проворчал помощник, и все засмеялись.
— Нам нужно записать этот каламбур, — сказал Эбер. — Жером, достань бумагу.
— Я и так не забуду, — ответил третий член комиссии, чьи руки были перепачканы чернилами.
Юная Тюссо нервно сглотнула и посмотрела на голову, лежавшую на ткани. Она поняла, что эта часть тела принадлежала другой женщине, но ей хватило ума промолчать. Она быстро обернула сырую муслиновую ткань вокруг лица, покрыла ее ровным слоем гипса и позволила маске высохнуть на ветру. Тюссо сняла ее с лица и положила в корзину, затем собрала материалы, вытерла руки обрывком бумажного полотенца и, отряхнув юбку, сказала Эберу:
— Я закончила, гражданин.
— Вовремя! — похвалил он, поднимая шпагу, которая лежала на траве. — Мне еще нужно проследить за выпуском газеты.
Он надел треуголку и прихлопнул ее рукой.
— Завтрашний тираж раскупят полностью, — елейным тоном предсказал старший могильщик.
— Я сам напишу передовицу, — пообещал ему Эбер.
Щелкнув пальцами в сторону Тюссо, он добавил:
— Октав, иди помоги ей, ради бога. Или мы никогда не вернемся в редакцию.
Когда они ушли, Сант-Анджело, как безмолвный друг и свидетель, дождался момента погребения. Могильщики бросили останки королевы в открытую траншею. Он с облегчением увидел, что в обезглавленном теле жизнь угасла полностью и навсегда. Ударом ноги старший могильщик опрокинул бочку с известью на верхний слой тел и подождал, пока варево не покрыло всех жертв революционной резни. После этого могильщики начали забрасывать траншею землей. Маркиз повернулся и зашагал обратно в Консьержери. Ему предстояло отомстить за королеву Франции.
Сант-Анджело, как и каждый житель Парижа, знал, где издавалась газета «Папаша Дюшен». Он прождал несколько часов на улице, наблюдая, как Эбер, сидевший у окна, на виду у всех прохожих писал передовую статью. В ней звучала и манерная речь испорченной титулованной особы, и прямота разгневанного крестьянина. Маркиз видел мельком и его помощников. Жером и Октав набирали шрифт, работали с прессом и читали верстку.
Когда работа была закончена и время близилось к полуночи, они отправились пировать в один из бывших бараков швейцарской гвардии. Теперь, когда гвардия погибла при защите королевской семьи, это место называлось «Таверной гильотины». Оттуда открывался бесподобный вид на эшафот. Ежедневно на обратной стороне меню здесь публиковались списки именитых людей, которых собирались казнить в ближайшие часы.
