Женщина работала воспитательницей (в городе, названия которого Луиза не расслышала), мэр приказал немедленно эвакуироваться, и родители разобрали детишек по домам.
– Всех, кроме этих троих. Не знаю почему… Мать и отец старших – приличные люди, наверное, им что-то помешало… О матери девочки мы ничего не знали, она только-только появилась в городе, представляете?
Женщину трясло от страха и усталости.
– Крошка проголодалась, ей плохо, ведь она не умеет есть, только пить…
Она протянула Луизе бутылку.
– Оставьте себе…
Мсье Жюль раздраженно нажал на клаксон. Когда движение возобновлялось, никто не знал, как далеко удастся проехать, на метр или на тысячу. Луиза снова взялась за письма Жанны, не собираясь их читать, жест был чисто машинальным и выдавал глубочайшую тревогу.
Беда пришла, как всегда, неожиданно, в образе птеранодона[66] с широко расправленными крыльями. Он с завыванием пронесся так низко над землей, как будто вознамерился подцепить когтями деревья, машины и беженцев, но вместо этого расстрелял метров сто асфальта и начал набирать высоту. Потрясенные, расплющенные жестокостью случившегося люди даже не пытались подняться на ноги. У всех было одно желание – как можно глубже зарыться в землю.
Мсье Жюль мгновенно оказался рядом с дверью, Луиза осталась в машине, не успев выскочить. Выли сирены, сухо щелкали пули, никто не понимал, ранен он или нет, мозг отказывался функционировать.
Собратья птеранодона, жаждущие поучаствовать в страшном пиршестве, сменяли друг друга в небе по три-четыре раза. Они сеяли ужас со свирепым весельем хищников, трубя в свои иерихонские трубы и разрушая волю людей и их тела, разрывая барабанные перепонки, вскрывая грудные клетки и размягчая мозг. Кровожадные пулеметные очереди рассекали на части все на своем пути. Луиза зажимала уши руками, не в силах сдвинуться с места, не уверенная, что все еще жива.
Внезапно наступила звенящая тишина: самолеты улетели.
Луиза отнимает руки от головы.
Где мсье Жюль?
Она толкает плечом дверь, капот машины смят, он дымится. Луиза на дрожащих ногах обходит «пежо», видит мсье Жюля, он лежит на животе, она нагибается, трогает его за плечо, он медленно поворачивает к ней голову:
– С тобой все хорошо, Луиза? – Его голос звучит глухо.
Мсье Жюль с трудом поднимается, отряхивает колени, смотрит на любимый автомобиль. Его больше нет. Ничего нет. Повсюду на дороге лежат убитые, горят машины, люди стонут, и некому помочь.
Луиза делает несколько шагов, узнает голубое платье воспитательницы детского сада, она мертва, пуля попала ей в шею.
Трое малышей заходятся отчаянным плачем.
– Я останусь здесь, – говорит мсье Жюль.
Она смотрит – и не понимает. Он опускает глаза, кивает на свои тапочки.
– Пешком я далеко не уйду… А детей ты должна унести отсюда. Сейчас же!
Мсье Жюль первым услышал далекий рокот моторов и поднял голову.
– Они возвращаются, Луиза, нужно бежать!
Он подтолкнул ее в спину, заставил взяться за ручки тележки и повторил:
– Ну же, давай, сматывайся…
– А как же вы?
Он не успел ответить.
Первый истребитель дал пулеметную очередь. Луиза толкнула тележку, оказавшуюся ужасно тяжелой, сделала шаг, другой, третий.
– Не останавливайся! – крикнул мсье Жюль.
Она обернулась.
Грузный ресторатор в стоптанных тапочках стоял рядом с останками любимой машины и махал рукой, приказывая Луизе спасать свою жизнь.
Таким она его и запомнила.
Наэлектризованная страхом, она перешагнула через убитую женщину в голубом платье, пересекла обочину.
Дети кричали, самолеты заходили на следующий круг.
Луиза бежала по полю, что было сил толкая перед собой тележку.
–
Как же он это любил!
Дезире ввязался в очередную авантюру, не зная не то что сло́ва – одного слога на латыни, в церкви бывал крайне редко и не очень представлял, что там положено делать, а потому импровизировал. Служил мессы на свой лад, проповеди читал на языке, весьма отдаленно напоминающем латынь, добавляя то и дело фразу, в которой был уверен:
Алиса первой заметила неканоничность текста и ритуала:
– Эта месса сбивает с толку… Она какая-то странная…
Отец Дезире осторожно снял ризу, найденную в чемодане погибшего священника, которого похоронил в своей одежде, и ответил после долгой паузы:
– Да, Игнацианская литургия…
Алиса призналась, что ничего не знает об этом типе службы, но не успокоилась:
– А это латынь?
Отец Дезире одарил ее доброй улыбкой и объяснил: да, она восходит к ордену Святого Игнация, практиковавшего эту форму религиозной службы, «предшествовавшую второму Константинопольскому собору».
– Нашу латынь можно смело назвать первородной. Она максимально близка к Господу!
