Они вышли из кинотеатра. Прогуливаясь, пошли вниз к Москве-реке, под часто переплетенными ветвями, пропускающими косые желтые лучи. Мимо зеркальных кубов теплиц и обросших моноформой старых зданий. Навстречу ползли дендробусы, жужжали пчелы, пахло пыльцой и древесным соком.
Надо, наконец, сказать, подумал он. Набраться храбрости и сказать. Но, черт побери, как? Я не очень- то хорош по этой части. Совсем нехорош. Это тебе не практика на дендроферме, месяц по колено в гумусе, не снимая респиратора. Это не качаться на головокружительной высоте, таща за трос товарища, в полном ядовитыми испарениями стволе фид-экстрактора. Это не взбесившего гидралиска усмирять. Это любовь. А в кармане – предписание.
– Определились с назначением, – сказал он.
Вика ухватила губами кусочек ярко-оранжевого шара, поверх него поглядела на Ромашова:
– И?
– Енисейский Эл-массив.
Сейчас она мысленно представит карту, а потом скажет «это далеко». А я спрошу «ты будешь мне писать?», а она скажет что-то вроде «Знаешь, Петя…»
Вика ничего не сказала. Щипая хони-мелони, шла рядом, аккуратно переступая каблучками по губчатому биопастовому спуску.
– Знаешь, там. – начал было Ромашов.
Что собственно там, подумал он. Там расстояния измеряются днями пути на скорпдроне, там до края горизонта раскинулось зеленое море Леса. Дальние кордоны, каждый день одни и те же лица, график подкормки, замеры годовых колец. Все заняты Большим важным делом, но – рутина, страшная скука, гарнизонное уныние.
– Интересно, там хорошая библиотека? – спросила она.
Ромашов посмотрел на нее, попытался прочитать смысл сказанного по ясным голубым глазам.
– Если нет, – продолжала Вика. – С моими запросами ты, Ромашов, знаком. Если там плохая библиотека, то придется нам тащить за собой целый дри-караван с книжками.
– Ты хочешь сказать…?
Она улыбнулась:
– Хочу сказать, я давно жду, когда скажешь ты!
– Но я не знал, как… В смысле, Вика…
Ну что за дурак, подумал он.
– Лейтенант Ромашов… вы Лесничий или нет?! – она остановилась, строго нахмурилась. – Что за мямля? Наберитесь, наконец, храбрости!
– Вика. Ты за меня выйдешь?
Она просто кивнула.
Ромашов некоторое время смотрел на нее. Притянул к себе, крепко обнял, зарываясь носом в душистые волосы цвета льна.
Сцепившись пальцами, они пошли дальше по набережной. Птицы в высоких кронах пели очень громко, заливались на разные голоса, будто хотели перекричать друг друга.
Начало тридцатых, Северный Оксфорд, патриархальная обитель университетской профессуры. Островок тишины посреди сотрясаемой прикладным дарвинизмом Империи. Длинный серый дом с маленькими окошками, под высокой шиферной крышей – Нортмур- Роуд, 20.
В семь утра профессора ксеноботаники Джона будит дребезжащая трель будильника. Решив, что побреется после мессы, он надевает халат и идет будить мальчиков. Спотыкается об игрушечный стимход. Джон не любит стимходов – шумны, грязны, а длинные ленты рельс, избороздившие Британию, так уродуют с детства любимые им провинциальные пейзажи. Разбудив мальчиков, он облачается во фланелевые брюки и твидовый пиджак, выкатывает из гаража велосипед и вместе с ребятами едет в город, по тихим пустым улочкам, под сенью развесистых вишен, до церкви Св. Алоизия. По возвращении домой – завтрак. Горничная в наколке подает яичницу и сосиски, профессор листает газету. Ворчит себе под нос: «снова эти русские».
Затем идет в кабинет, растапливает печку. Забросив побольше угля (новомодных мукостермов, работающих на опилках, он не признает), идет бриться. Внизу звонят в дверь, открывает супруга, зовет его. Джон сбегает вниз с намыленной щекой. Пришел почтальон.
Взяв письма, начинает разбирать их за столом в кабинете, но вспоминает, что забыл побриться. Покончив с бритьем, сунув в портфель магистерскую мантию и конспекты, выкатывает велосипед и едет на лекции. Джон никогда не опаздывает. Лекцию начинает точно в тот момент, когда на колокольне Мертон-Колледжа гулким басом бьет одиннадцать.
После лекций он возвращается домой, едва садится за машинку «хаммонд» – супруга звонит в колокольчик, созывая домочадцев к ланчу. После ланча профессор спускается в сад, посмотреть на бобы. Покусывая трубку, размышляет, не пустить ли остатки теннисной площадки под огород, смотрит, как жена кормит волнистых попугайчиков и канареек в вольере у дома.
