Я действительно сумел вызвать «картинку» того, что «увидело» эфирное тело. Оно было потрясено видом погибшего лётчика и, словно в полусне, расплывчато и туманно не сразу ощутило обстановку вокруг. Кроме того, информация от эфирного тела уже не воспринималась органами чувств погибшего и не прошла через них. Может быть, и по этой причине она разительно отличалась по качеству (в сторону ухудшения «изображения») от картинок, записанных в моем подсознании под воздействием последних и других прижизненных впечатлений японского лётчика.
Наверное, прошло какое-то время с момента удара самолета в судно, в течение которого восприятие эфирного тела было ослаблено чем-то похожим на шок, и я не знаю, случился ли от тарана взрыв. Пожара или вообще не было, или его уже потушили. Удар, похоже, оказался несильный, потому что истребитель был практически пуст и лёгок. Звездообразный двигатель пробил тонкую стенку надстройки и в ней застрял, удерживая самолёт в положении с задранным хвостом. Двигатель даже не сорвался с моторной рамы. Смялись носовые капоты. Смялась передняя, профилеобразующая кромка крыльев, из ниши в крыле вывалилась одна из колёсных стоек, кажется, левая. Кабина истребителя не пострадала. Более-менее чётко я «увидел» в кабине погибшего. Вероятно, перед полётом он туго-натуго пристегнулся привязными ремнями, его не бросило головой о приборную доску при ударе самолёта в судно, и лицо его не пострадало. Тело повисло на ремнях в наклонном положении. Впечатляла бледность лица лётчика, лицо было отвернуто вправо, в то время как я «смотрел» на него с левой стороны. Бледная щека, блестящая кожа пилотского шлема. Цвета в этой картинке остались для меня до сих пор неразличимы. Да и «рассматривать» её достаточно тяжело.
Внутренним ощущением я почувствовал, что около самолета хлопочут несколько человек из команды. Тогда их заботило, как вытащить разбитый истребитель из пробоины в надстройке и сбросить его в океан. Кто-то тащил трос. Но ещё кто-то, властный, распорядился прорубить пожарным топором дюралевую стенку кабины, чтобы достать документы пилота, «мой» фотоаппарат «Лейка» и самурайский двуручный меч, пристёгнутый сзади-слева к спинке кресла. Я так и не понял, пострадал ли кто-нибудь из команды от тарана японского лётчика.
Матрос влез на центроплан самолета с правой стороны. Наверное, это он крикнул, что пол кабины весь в загустевшей крови. «Пустой самолет и лётчик обескровленный!..»
После его крика я ощутил, что белье пилота на груди и животе напитано кровью. Много позже, месяца через три после появления ощущения ран на животе и груди пилота, пришло также ощущение, что в этом бою у него была повреждена ступня левой ноги. Кажется, от крупнокалиберной пули или осколка он потерял большой палец левой ноги — поэтому пол кабины был залит кровью. Отстреленный большой палец ноги — достаточно крупная рана, вряд ли помог бы жгут между коленом и икрой в такой ситуации. Никаких шансов спастись у японского лётчика, похоже, действительно не оставалось. Истекая кровью, он удерживал себя в сознании, удерживал почти неуправляемую машину в воздухе, сумел направить её на ещё доступную ему цель и погиб как воин. Не удивлюсь, если он с гордостью считал себя самураем и остался им до последних мгновений жизни.
Да упокоит Господь его душу в Западном буддистском рае…
Ведь я убеждён, что для жизни получил лишь часть, всего какую-то долю его души, вернувшуюся на Землю для очередной инкарнации.
Большой палец левой ноги я трижды травмировал себе уже в этой жизни: в детстве уронил велосипед торцом руля на невезучий палец; в юности сломал кончик пальца, «провезя» его между подножкой мотоцикла и вкопанной кем-то в землю стальной трубой, в густой траве незаметной — если специально нацелиться, так ведь ещё на трубу и не попадёшь; наконец, чуть не отрубил себе бедный палец топором, когда убирал засохшую черёмуху в саду, и рассек сапог и кожу на пальце. Вот и призадумаешься, какой полевой дефект, расположением на теле соответствующий несчастному большому левому пальцу ноги, получил я вместе с японцем от кого-то из ещё более ранних предков по душе?
Возвращаясь к человеку, о котором я не мог не рассказать еще и потому, что для своей семьи и своей страны он до сих пор может значиться «без вести пропавшим», я верю, что совершенная компонента его души, может быть, сегодня продолжает духовно развиваться в Высоком мире и благословляет нас. Его японских родных и меня.
Борису Густову помогли госпожа Акико Одо и священнослужители разных конфессий. Но кто из нас, положа руку на сердце, может надеяться на её умную психологическую помощь? У каждого ли из нас есть разумный душой и сердцем духовник?
Священный Коран говорит: «Неужели они не уверуют?»
Так, может быть, и мы, наконец, сами, ни на кого, кроме себя, не рассчитывая, обнаружим рядом с собой очевидное, в это очевидное уверуем и упасёмся? Упасёмся в том смысле, который вкладывают в мольбу: «Боже, упаси…»
Или мы ощущаем себя в полной безопасности и нам нечего опасаться? Так ли это?
А я эту мою жизнь проживаю в России.
