Ещё утром моя неизменная карманная помощница Джоди вежливо поздоровалась со мной, деловито провозгласила текущую дату — воскресенье, двадцать шестое сентября две тысячи десятого года — и голоском молоденькой, полуобразованной, но с огромным апломбом и непревзойдённым самомнением, и оттого беспредельно ехидной дамы, выдала дежурный афоризм выходного дня, почерпнутый, как я поняла, из записных книжек знаменитого английского писателя Сомерсета Моэма:
Я вновь проявила почти христианское смирение. Лишь кротко улыбнулась очередной, по-иезуитски бесстрастной, но едкой подковырке чертовски изобретательной в своей тупости Джоди и подумала, что компьютер, исходя из закона случайных чисел, вполне справился бы и с дежурными прорицаниями. Моя незаменимая и оттого гордая помощница Джоди в роли, например, дельфийского оракула, сообщающего нам для постижения волю Высшего мира! Разве не обо мне оказался невинно процитированный ею афоризм?
Я достигла, скажу мягко, утренней зари среднего возраста, поэтому романтические повадки юности стали мне больше не свойственны, а припомнившаяся ко времени безвременного отъезда с Хоккайдо бывшая социалистическая литература оказалась изначально заквашена на романтике. По идеологическим рецептам так называемого социалистического реализма она и состряпана для всевозрастных романтиков. Вот почему я не поверила ей. Да и вовсе я не так богата. Смотря с кем сравнивать. В то же время я не настолько ещё стара, скучна и уныла, чтобы отказать себе в удовольствии поучаствовать в предстоящих нам с Борисом событиях. Вот от какой действительно не скучной мысли я, наконец, встрепенулась и, кажется, даже улыбнулась!
Пожалуй, верно только это: жить надо стремиться полноценно в каждый дарованный день. Жить без необъяснимых страхов и робкой оглядки, с жадным неподдельным удовольствием! Только не в поиске удовольствий, избави Боже, чтобы не впасть в подчинение их поиску. И постараться надольше остаться вне рабской зависимости от возраста, главный недостаток которого вдруг обнаруживается в том, что он изменяется уже не в лучшую сторону.
Да полно, полно, трусиха, нет ведь никакой трагедии!
Если я не могу представить себя бездумной богемной подружкой, скажем, какого-нибудь напыщенного, но асоциального панка с оранжево-зелёным петушиным гребнем-ирокезом из волос от лба с витиеватым тату через темя до затылка с надписью «Руби здесь!», не вижу себя отчаянно кульбитирующей лихачкой-сноубордисткой или кем угодно ещё, то почему бы и не проехаться за казенный счёт, причем, не принудительно, не под конвоем, а при якобы полном сохранении всех годами затверженных нюансов моей социальной роли и с гарантией всяческих прав личности?! И я ещё наивно засомневалась, ехать ли? Так что же: внутри себя я всё-таки авантюристка? Или только люблю?
Да, незаменимая Джоди записала мой коротенький рассказ об отъезде Стаха и Эвы. А что хотела бы я, чтобы было написано кем-то обо мне самой? Обо мне теперешней, с чьей-нибудь мудрой подсказкой, истолкованием моего поведения, чтобы я сама себя сумела понять. Кто сегодня я? Я думаю, многим хотелось бы, чтобы о них написали, да разве ж это осуществимо? Но я привычно никого не жду, а делаю, что могу, сама. И что, в таком случае, записала бы я сегодня о себе самой, хотя бы диктовкой наспех? И ведь я записываю!
О, я уже совсем не та, что была без малого восемь месяцев назад, когда Джеймс привез ко мне в Токио Бориса. Почти возраст, точнее, срок беременности, которой мне удалось избежать. И сейчас я с изумлением сознаю, что с меня практически сошла заумная интеллектуальная дурь, что в обычном повседневном общении с людьми я стала вести себя намного человечнее и искреннее. Работая с Борисом, изменяюсь и я сама. Никого и ничто не осуждаю. Не угрожаю. Как образно говорят русские, не гну из себя. Или гну из себя теперь намного меньше. Просто не трачу на это силы. Но я не опростилась и не опустилась, хотя и не вполне освободилась от идеализма и излишних эмоций. Это снаружи я стала восприниматься проще, мягче для налаживания общения, а внутри ощущаю себя сегодня намного-намного сложнее. И ответственнее. И, верю, что стала теперь гораздо разумнее и ещё чувствительнее и тоньше.
