Самолёт, между тем, начал круто снижаться, выпустил закрылки, шасси и интерцепторы и вскоре уже бежал по полосе, окаймлённой посадочными огнями, которые из экономии тут же погасили, едва он свернул с взлётно-посадочной полосы на рулёжную дорожку. Самолётные фары-прожекторы поочерёдно вырывали из ночной темени китоподобные, но белёсые фюзеляжи-чрева транспортных воздушных кораблей с огромными и жирными чёрными буквами на бортах: UN — «Объединённые Нации».
Наша кроха завернула, качнулась, мягко клюнув носом от действия тормозов, и остановилась рядышком с ещё меньшим воздушным созданием, показавшимся мне странно знакомым. Да это лёгкая четырёхместная польская «Вильга»! Ты жива ещё, старушка! Что ж, привет тебе, привет… Как ты-то здесь очутилась, среди гигантских воздушных кораблей?
Второй пилот выпустил раскладывающийся трап и помог спуститься мне и Акико. Мы с ней, осматриваясь и осторожно ступая по земле, отошли к отогнутой кверху законцовке получившего отдых крыла и остановились в ожидании. За нами открыли люк багажника и приготовились разгружать упаковочные коробки с лётными тренажёрами, нашей одеждой из дому и еще каким-то снаряжением, привезённым Джеймсом, наверное, тоже из Америки. Да, судя по заметным кое-где наклейкам, груз прибыл, если и из Вашингтона, аэропорт имени Рейгана, то с перегрузкой на Аляске, в Анкоридже. Ждал там пару дней, пока его перекинут в Японию. Ага, эта коробка из Фэрбенкса. Потом всё перегрузили в наш ООНовский реактивный самолётик. И вот мы, вместе с предназначенным нам грузом, где-то в центре Монголии, как сказал Миддлуотер, в Гоби. Это ж сколько, от Вашингтона до этой Гоби, полшара земного?
Нас встретила безветренная и холодная ночь, но в военной форме и куртках было пока терпимо, даже ноги в лаковых туфельках не мёрзли. Но Акико осмотрелась и поёжилась:
— Ни сада, ни треска цикад, ни ручья, ни шороха ящерицы. А над нами…
И мы с Акико с удивлением подняли глаза к небу. Необыкновенно ясное, огромное и торжественное небо простёрлось, кажется, над всей бескрайней Азией. Множества безмолвно сияющих звёзд. Созвездие Кассиопеи сравнительно далеко от зенита, потому что ещё не заполночь, но исключительная прозрачность осенних монгольских небес дает возможность видеть звёзды до горизонта во все стороны. А вот и она, знаменитейшая туманность созвездия Андромеды, видимая даже невооружённым глазом, как расплывающееся овально-горизонтальное светящееся пятнышко. Я рассказал Акико о том, что мы с ней над собой видим.
Ученик и потом друг великого Исаака Ньютона Эдмунд Галлей, чьим именем названа одна из комет (кстати, непредвиденно рассыпавшаяся в начале девяностых годов двадцатого века), появление которой он предсказал, и она, уже после его смерти, не преминула засиять над земным шаром в вычисленное им время, писал о туманных пятнышках на небе, что они «не что иное, как свет, приходящий из неизмеримого пространства, находящегося в странах эфира и наполненного средою разлитою и самосветящеюся». Верующий астроном Дерхем, как, впрочем, и некоторые другие из числа религиозно настроенных учёных, был убеждён, что в месте, где мы видим светящееся пятнышко, «небесная хрустальная твердь» несколько «тоньше обычного», что и позволяет «неизреченному свету» Царствия небесного изливаться к нам, на грешную землю.
Мнения знаменитых средневековых учёных старичков курьёзны и любопытны, поскольку, как ни забавны они сегодня, отображают действительно достигнутый передовой уровень тогдашней науки. Вот и верь науке теперешней, над достижениями которой лет через сто, если не раньше, тоже могут начать смеяться более грамотные потомки. Все процессы ведь ускорились. И не хочется деградации потомков, иначе придётся им не смеяться над предками, а плакать над собой и своим потомством. Но по-настоящему интересно то, что это самосветящееся пятнышко находится даже не в нашей Галактике, а далеко-далеко за её пределами, на не представимом человеком расстоянии шестьсот девяносто килопарсек. То есть чудный свет от туманности, который мы с Акико сейчас видим невооружёнными глазами, она испустила, когда на Земле, возможно, только-только появился ископаемый человек.
— Вот она, вглядись, пожалуйста, милая Акико, — с невыразимой грустью и дрогнувшим голосом проговорил я, — вот она, знаменитейшая туманность Андромеды. Мне иногда кажется, что я — оттуда, с неё, — и это от неё даже здесь, на Земле, в моём сердце теплится вечный неизреченный свет Царствия небесного. Там нет зла и кармы. Зачем-то я оттуда сюда прислан… И здесь, в немыслимой дали, я надолго, наверное, застрял в кармических цепочках.
— Парсек — это, скажи, пожалуйста, Борис, сколько? — обдумывая мои слова и с любопытством разглядывая потрясающе видимое звёздное небо, спросила Акико немного погодя. — Тебе, аэрокосмическому лётчику, положено это знать?
