— Я вывожу на монитор схему твоего МиГа. Что такое отстреливаемая капсула? Это миниатюрный автономный двухместный летательный аппарат, который, будучи отстрелен от самолёта, при необходимости способен самостоятельно пролететь до полутора тысяч километров, то есть от Москвы до Парижа, а если в другую сторону, на восток, то от Москвы до Екатеринбурга, и приземлиться в пригодных для этого местах, которых… — Он отхлебнул из бокала своей алкогольной смеси. Помолчал, наслаждаясь любимым вкусом, и мелкими глоточками допил всё. — Повторяю: которых на полутора тысячах километров трассы сегодня на цивилизованной суше должно оказаться в любую сторону не одно и не два. Но и приводниться капсула может тоже.
— Мне нечего добавить, Джеймс, — отозвался я, хлопнув и сам, и с большим аппетитом закусывая. — Ты сказал.
— Что могло произойти, Роберт?
— А я ничегошеньки не понимаю про этот их полёт, правда, Джим. Всё-таки мне надо бы посмотреть на то, что осталось от машины, потом ещё постоять бы рядом с действующим, не сломанным МиГом, прочувствовать — вот только когда я, наверное, хоть что-то об этом полёте пойму. Ничем помочь пока не могу. Хау, я всё сказал.
— Жаль, — искренне сказал Джеймс, пропустив мое северо-индейское «хау» мимо ушей, и взглянул на Акико с лёгкой укоризной. — Аэрокосмическая машина, говорят, всё-таки утонула. Концы в воду. Ищи ветра в поле. И амба. Президент упоминал при встрече, что Россия на этот раз разрешила — впервые, — чтобы не обязательно в экипаж входил русский. Почему разрешила? А я не знаю этого! Не знаю! Я всегда полагал, что славянин в экипаже служит залогом управляемости машины для подъёма в космос. Почему разрешила, какой у Москвы мог быть свой интерес? Самолёт, вероятно, тоже чрезвычайно дорогостоящий, так почему именно в этот раз так опрометчиво рискнули лететь без русского? Богатые слишком, видно, эти русские!..
— Я, пожалуй, пойду-ка, лягу, разберётесь здесь и сами, — сказала Акико и легко вернула укоризну Миддлуотеру, не ко времени вроде бы чуть приободрившемуся от выпивки или её предвкушения. — Приятного всем сна. И удачной тебе обратной дороги, Джим. Так понимаю, до скорой встречи?
— Да. Скоро к вам прилечу. Салют, Эйко-сан. Сайонара, до свидания.
— Кстати, Джим, — Акико собралась подняться из-за стола, но передумала и ненадолго присела снова. — Хочу сказать тебе, чтобы утром не забылось, я всё-таки прочла Булгакова, его «Мастера и Маргариту». Посоветовалась с нашим специалистом, с мэтром Ичикава. И, надо отметить, не всё поняла в замыслах автора этого романа. Вещь эта удивительна тем, что в ней почти совершенно не прописаны характеры главных героев. Маргарита предстает обычной, хотя и несколько взбалмошной женщиной. Наверное, этой своей непредсказуемостью она чуть-чуть похожа на меня, — Акико лукаво улыбнулась, прищурив и почти прикрыв и без того сузившиеся от усталости и переживаний глаза. — Или, по историческому возрасту, скорее, я похожа на неё. С Маргаритой ясно: она, желая найти любимого, приняла помощь от сатаны. А в отношении мастера я не смогла понять, какой он человек, за что пострадал, почему ему отказано в посмертном пребывании в Свете и дарован лишь покой. Мне ничуть не понятно, что это за герой. Может быть, когда-нибудь прочтёт Борис и разъяснит мне?
Я понял, что Акико не хочет прощания на печальной ноте. Нашла такой штучный нетривиальный ход. Вроде, нейтрализующий, уравновешивающий вариант, вот, какая же она, всё-таки, хитрюга. Миддлуотер недоумённо взглянул на Акико, машинально покивал головой вслед и ничего ей не ответил. Он встал ещё, когда она выходила, потоптался по комнате бесцельно, потом подобрался-выправился, подошел к бару и наполнил другие бокальчики уже виски.
— Я не могу себя заставить выпить за их память, Борис, а при ней о них и говорить себя заставить не мог, — тряхнув головой, дрогнувшим и приглушённым голосом сказал Миддлуотер, когда Акико ушла в свою жилую зону и включила душ в своей ванной комнате, и мягко подсел поближе ко мне. — Два таких классных сильных парня!.. Я не верю, что их нет. Я выпью просто так. А ещё лучше — выпьем за вечное лётное братство.
— Я тоже, Джим. Давай. За вечное лётное братство.
Он сразу налил нам обоим и, не дожидаясь меня, налил и выпил ещё. Усталость Джеймса, между тем, брала своё. Хотя его движения оставались подчеркнуто точными и дозированными, без излишних размахиваний руками вокруг себя, но заострились нос и подбородок. И взгляд стал пронзительным и хищным, как у белоголового американского государственного орлана. Я чувствовал, что ему очень хочется спросить меня о чём-то, но он никак не решается. Мне пришлось поощрить его к дальнейшему разговору. Хищность и робость или неуверенность одновременно меня в Джиме смешили, как, почти, и мою Акико, но я сдерживался. Джим бы меня просто сейчас не понял.
