— У вас другая предпроектная идеология, простейшая, заимствованная из компьютерных игрушек, с ней не повторят. И русское мышление осуществляется на другом логическом языке, чем тот, который используют в Америке. Ну что ж, двинемся… Лады! Посмотрю твоих курочек с удовольствием. Больше не возражаю, пусть Борис летит. Надо так надо. Хочу ещё дополнить, — сказал Иван Кириллович, тоже поднимаясь и захватывая с собой планшет и папку, — что Годунов — может статься, не фамилия старшего брата нашего с тобой предка, а, думаю, это его прозвище в народе с того времени, когда в повторившийся голод он распорядился раздавать из казны серебро и «годувать», то есть кормить народ хлебом из государственных закромов, потому и стал Годунов. Если он сын государя Императора Фёдора Ивановича, как оказался не с отцовой фамилией? Похоже на подлог древних историков! Царь Фёдор Иванович Годуновым не был, а царь Борис Фёдорович, его сын, стал вдруг Годуновым — хоть эту элементарщину господа историки осознали? До Бориса Фёдоровича в царском роду ни за кем прозвища такого не было, как не было от царствования Ивана Даниловича Калиты такого страшного многолетнего неурожая и голода. Треть населения России вымерла тогда, ополовинилась уже четвертьмиллионная Москва…
— Вот пусть историки эту версию о прозвище Годунова и проверят, праведным честным трудом оправдают уже свой чёрствый хлеб, перестанут врать про государя Бориса Годунова как потомка незнаемого помещика, где только они взяли сословие помещиков в то время, слова такого ещё не было, а мы с тобой пойдём годувать курочек, — слегка полуобернувшись, взмахнул рукой Миддлуотер, грузно и медленно ступая. — Обрати внимание, там у них в помещении никакого дурного запаха. И ещё. Хочу, чтобы ты знал, не заказывал здесь и не удивлялся. В моём доме курятину не готовят никогда, только индейку. Мерзкое слово сорвалось — «курятина». Для павших курочек у меня организован специальный могильник, но я прихожу к этому зелёному газону только раз в году, в день памяти первой моей любимицы.
Поговорим теперь, что происходило в Киеве после февраля семнадцатого года. Я просил тебя приехать ко мне подготовленным не хуже, чем я по России, поскольку постоянно изучаю различные материалы. И не только финансово-экономические, но и исторические. Расскажи всё, что знаешь, Айвен. Думаю, ты не станешь возражать, если я запишу твою информацию?
— Я не возражаю, Говард, запиши на диктофон. Про специальный могильник для курочек ты уже рассказывал в прошлые мои приезды. И про негромкую лёгкую музыку в определённое время суток для курочек тоже помню. И что диетические яйца вы всё-таки едите. Ты всерьёз интересуешься, что в Киеве тогда происходило? — переспросил русский, догоняя. — Там всё, что только придумаешь, происходило: воля, свобода, красные банты на груди, горячие и бестолковые речи, когда неважно, что говорят, и рады, что могут просто быть услышанными. Снова митинги, кумачовые транспаранты, потоки солдат, эшелонами и врозь текущие с Западного фронта и с Румынского фронта. Был праздник жизни с роскошествами и столичными излишествами, а потом вдруг произошли страшные бедствия.
Знаешь, дядя мой Говард, чем больше я узнавал о том, что там происходило, тем больше это напоминало мне ситуацию в Сингапуре, когда туда в начале 1942 года нагрянули японцы. Довелось как-то послушать случайно уцелевшего англичанина. Его родительская семья, как и многие другие из колониальной администрации, погибла при эвакуации на лодке в заливе, когда её перерезал японский военный корабль, обеспечивавший высадку десанта. Потому что корабли, выполняя свою боевую задачу, шли прямо по лодкам, по людям, не сворачивая. Несколько пароходов, к которым стремились спасающиеся, японские военные корабли расстреляли из орудий и утопили, расчистили залив для движения колонн судов десанта. А его, тогда ребёнка, спасли и приютили местные рыбаки. Представь, как до войны безбедно и счастливо жили там англичане, голландцы, французы. Там веками царствовала богатейшая Ост-Индская торговая компания. Налаженный, комфортный колониальный быт. Почти никаких головных болей из-за войны в полыхающей далёкой Европе: дамы в роскошных платьях и драгоценностях, офицеры в белой тропической парадной форме. Прислуга из местных малайцев, китайцев, индийцев, филиппинцев исполняет все прихоти белых хозяев. И тут вторгаются беспощадные и не рассуждающие японцы, которым до твоей неповторимости никакого ни дела, ни интереса, ну, не больше, чем до докучливого комара. Шлёпнул и стряхнул, и каждый японец поступает только так. Не знаешь, за что свалилась на твой благополучный мир такая ужасная кара, а ведь до войны в их тёплом, комфортном рае всё было так великолепно!
