Отец Николай воздерживался от критики в адрес власть имущих, как избегал открытого осуждения кого бы то ни было вообще, но его мысль о людском стремлении упрощать всё, что ни встретится, я с лёгкостью прочёл сам. Я подумал ещё, что абсолютно все мы — самые заурядные провинциалы. Даже те, кто «из самого Парижу». Много ли знают такие «парижцы» за пределами, как говаривал Джеймс Миддлуотер, своей подворотни? Хотя это и паршиво. Но мне в голову пока не пришёл разумный вопрос: «А что делать?» Я отвлёкся, так по-детски.
Я как раз тогда увлёкся открывшейся во мне способностью проникать в сознание других людей и в моё собственное подсознание.
Ведь с моим подсознанием начал работать, открывая его и мне, представитель, как я думал, буддизма ошё Саи-туу, используя методики, если и известные христианам, то почти или вовсе ими не применяемые. Но выяснилось — очень постепенно, — что ни в малейшей степени нельзя было бы назвать его адептом, то есть приверженцем или сторонником, только буддизма. Следует всё же отметить особенную роль ошё Саи-туу, который, прежде объяснения содержания основных ста восьми законов Вселенной, преподал мне всего только десять простых правил-запретов, которые я ни в коем разе не должен нарушать, если просто хочу выжить. Они же, кстати, почти полностью или в комбинации с некоторыми другими правилами используются тайными разведками многих стран мира.
Последнее правило я несколько модифицировал применительно к моей национальности, и теперь этот запретительный катехизис звучит так:
Не осуждай. Не проси.
Не угрожай. Не унывай.
Не спорь. Не обижай.
Не верь. Не обижайся.
Не бойся. Не подставляйся.
Запреты легко прокручивались в моём уме под нехитрую мелодийку старого шлягера Майкла Джексона. Акико поправила: не Джексона, а Стиви Вондера, «I just…». Помню, меня несколько удивил первый запрет: «Не осуждай». Саи-туу улыбнулся одними своими хитрыми глазками и кое-как выговорил со своим невообразимым центрально-азиатским акцентом на неважнецком русском языке:
— Разве не сказано в Евангелии: «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены…»? Наверное, господин Борис, людям разрешено и можно сравнивать, чтобы сопоставить одно с другим. Наверное, можно оценивать — теплее, холоднее, мягче, тверже… Но не надо говорить: лучше — хуже, не надо забывать, что лучшее для одного человека может быть худшим для другого, следовательно, и то и другое суть субъективные оценки. Для Бога нет ничего плохого, всё, что он создал, совершенно. Но как же тогда человек берёт и определяет, что в мире правильно, а что неправильно? Только тогда, когда он взял и навесил на наготу своего естества, чтобы прикрыть его скудость, какой-то признаваемый другими «халат» — судьи, счетовода, начальника, националиста, веронетерпимца… Такой человек определяет не от себя, не из души, а с точки зрения халата. Потому что в этот момент забыл, что без халата он только голый, да? Что без своего халата он — просто человек. А перед Богом он предстанет в халате или без халата? Бог будет смотреть на его халат, или на него? И судить станет его халат, а не его? Можно быть просто честным человеком без халата? Важнее человек или халат? Или человек и его «халат» важны одинаково?
Внимая несмолкающим, когда он разговаривал со мной, журчаниям речей старого монаха, я обратил внимание, что черты лица Саи-туу имели ту особенность, что издали казалось, что они выражают хитроватую улыбку. Но только при взгляде в упор можно было заметить, что узкие глаза его всегда и всегда таят истинную печаль, как глаза евреев, даже еврейских детей. Только спустя время ко мне стало приходить понимание некоторых причин его печали. Та доля его печали, которая возникла из общения со мной, была порождена тем, что мои учителя стремились дать мне культурные знания, в значительной мере формализованные, сформированные не ими самими (их формирование вряд ли стало бы им по силам), и в достаточной мере самими моими учителями не осознанные.
По сути, в сферах религии, культуры и философии они давали мне знания на уровне азбуки, которую никто не научил их истолковывать, и заблуждаться в азах они могли теперь со всем достижимым рвением и от всей души. Азбука, разумеется, необходима, но сама по себе она в названных сферах далеко ещё не «высший пилотаж». Я же вынес из анализа ситуации, в которую старательно ввергнулся вместе с учителями, тривиальное убеждение: не верь никому, кто попытается только словами уверить тебя, что хоть что-нибудь понимает в вопросах культуры, религии или искусства. Но во что я тогда должен был верить, если не в то, что преподавали мне мои учителя? Ведь не я их учил, а они меня.
Ошё Саи-туу пока мирился с этими ворохами заблуждений и меня, и моих учителей, и больше молчал, ожидая наступления своего часа.
