А мне выстрелили из ружья в спину, когда я возвращался из степи к ручью, где поставил юрту. Стреляли неожиданно, чтобы сразить наверняка, когда я не видел засады и не мог ни уклониться, ни защититься. Наверное, повреждён был позвоночник. Меня обездвижило, парализовало. Не смог держаться на коне, соскользнул, свалился с коня, упал лицом вниз. Сознания не потерял, хорошо всё помню. Больно как будто и не было. Только ничего спиной, туловищем, руками, ногами не чувствовал. Не ощущал, льётся ли кровь. Ещё дышал, лежал без движения, лицо моё повернуло вбок, в левую сторону, правой щекой на сухую землю, на какие-то острые камни. Лицо, щека не потеряли чувствительности, я мог шептать. Знал, что приближаются те, кто меня подстерёг. Один из них в меня и стрелял подло, сзади. Лежу, глаза открыты, чую: конь подошёл, туп-туп-туп, встал, морду протянул ко мне, обнюхивает осторожно затылок и как будто всхрапывает. Словно сказать хочет, что же ты, свалился, как пьяный, как мешок, что ты, хозяин, вставай. А я шевельнуться не могу, только губы чуть открываю. Шепчу ему, шепчу: «Иди, мол, домой, один иди, без меня. Предупреди их там, чтобы приготовились».
Увидят мои домашние, что конь пришел один, поймут, что меня больше нет, и догадаются, что теперь им от врагов надо отстреливаться. Вижу — понял конь. Мордой коснулся моей щеки, а я ощутил уже только лёгкий толчок, неметь стала голова. И, вроде, слабый шорох расслышал, то ли от верхней губы его, то ли от языка шершавого. Потоптались возле моей головы ноги его в белых носочках, и пошли от меня: туп-туп-туп копытами по твёрдой степной земле, рысцой, потом галопом. Слышу слухом, от какой стороны отдается по земле, понимаю, что к ручью, к моей юрте он пошёл. Телом, щекой уже топот его от земли не чувствовал. Умница был конь. Любил его за понятливость, за преданность. А я дышал ещё сколько-то, а те, подлые, кто стрелял, выбрались из камышей, едут, скрываются за кустами, приближаются не торопясь. Не то, чтобы слышу их, а знаю каким-то чувством, какое бывает во сне, что должны они скоро подъехать. Но не спешат, таятся, вдруг я хитрю и отвечу тоже выстрелами. А из меня уходят последние силы, почти перестаю дышать. И тут словно упала темнота. И всё. Отчётливо это помню… Сначала я плакала, когда в самые первые разы вспоминала. Иногда даже очень горько плакала, когда понимала, как страшно то, что с моими родными без меня случилось. Сейчас только волнуюсь. Не так сильно. Не плачу, уже пережито. Наконец, я ведь в точности всё-таки не знаю, что с моими женой и дочерью стало. Может, лучше мне этого и не знать… Ещё и поэтому туда не еду… Но сердце беспокоится, что-то чует. А я поехать к ним не могу. Очень бы хотела. Но не могу — и всё тут…
Передо мной снова были Акико и Ираида Евгеньевна. Вернулись, хотя никуда не уходили. А коренастый крепкоплечий монгол с тёмно-ореховыми глазами, как у Ираиды Евгеньевны, и некрасивая европейская девочка словно растаяли в воздухе. На время. Потом я видел их на протяжении вечера ещё несколько раз, когда смотрел на Зимину и на Акико. Неясные облики совсем других людей выступали вперед, они как бы сначала угадывались и всё более отчетливо различались потом, а привычные обличья ныне живущих виделись глазами как расплывчатый фон сквозь людей давно ушедших. Что же это у меня работает — неужто третий глаз? Вряд ли. Ой, вряд ли. Смотрел-то я не внутренним взором, а двумя моими обычными, родными глазами.
«Надо бы мне получше выучиться такому одновременному двойному зрению, потренироваться, — подумал я, — да хорошенько научиться, ведь не сказал бы, что входил в изменённое состояние сознания, как это делает Акико, когда разглядывает скрытое для обычных глаз».
— Вы не сумели увидеть, что произошло в первое время посмертия? — Разумеется, Акико слегка взволновалась, но не настолько, чтобы не задать точные вопросы для удовлетворения своей профессиональной заинтересованности в обретении нового для себя знания. — Вы сказали, упала темнота. И всё.
— Увидеть мне самой посмёртное? Что происходило со мной тогда после смерти? Такое… Вы говорите, Челия, такое тоже возможно? — переспросила Ираида Евгеньевна, веря и не веря, но заинтересовавшись в свою очередь.
— Некоторые умеют и это, — Акико сомкнула губы, неотрывно и пристально глядя на русскую, и несколько раз утвердительно кивнула. И не удержалась от уточняющего вопроса:
— А что означают монгольские имена дочери, о которой вы рассказывали, и вашей жены? Жены того монгола. Вы знаете?
Ираида Евгеньевна вздохнула и замолчала. Акико предложила ещё чаю. Но Зимина горестно покачала головой, ещё повздыхала, набираясь сил, и, наконец, ответила:
