Я допустила роковое промедление, и теперь мне не удастся покинуть мавзолей незаметно. С бешено стучащим сердцем я по возможности тише отступаю на несколько шагов от арки и присаживаюсь на корточки за ближайшим саркофагом. Я едва успеваю спрятаться, когда миледи выходит в зал и проходит с другой стороны гробницы, шурша шлейфом платья по разметанным на полу хрустким сухим листьям. Медленно, точно призрак, она проплывает мимо и через считаные секунды достигает вестибюля.
Меня охватывает паника. Я должна выбраться отсюда — но как это сделать, не выдав своего присутствия?
Словно во сне, я смотрю, как высокая прямая фигура миледи пересекает вестибюль и выходит на туманный свет дня. Потом она поворачивается и с гулким лязгом закрывает металлическую дверь. Мгновение спустя я слышу скрежет ключа в замке.
С выпрыгивающим из груди сердцем я подбегаю к двери и приникаю глазом к замочной скважине.
Миледи стоит спиной ко мне на тропе, сразу за портиком с колоннами. Издалека доносится приглушенный туманом колокольный звон: куранты церкви Святого Михаила и Всех Ангелов отбивают одиннадцать. С последним ударом я слышу стук возвращающегося экипажа.
Сквозь замочную скважину я вижу, как возница помогает леди Тансор сесть в карету. У меня не остается выбора.
Я начинаю колотить в дверь кулаками и истошно кричать о помощи, но когда я останавливаюсь, снаружи не доносится ни звука. Я снова приникаю глазом к скважине.
Карета укатила прочь.
Я сажусь на холодный пол, спиной к двери, ошеломленно размышляя о своей участи. Я снова и снова невольно задаюсь вопросом, каково это — медленно умирать, минута за минутой, час за часом, день за днем, как, похоже, суждено умереть мне. Поначалу я уверена, что меня скоро хватятся и пошлют людей на мои поиски, но время идет, и надежда постепенно тает. Даже если меня уже разыскивают, кому придет в голову заглянуть в мавзолей? А если сюда явятся слишком поздно, что обнаружат здесь? Жутко оскаленное иссохшее существо, из которого алчная Смерть выпила все жизненные соки.
Тщетно пытаясь отвлечься от ужасных мыслей, я решаю сделать несколько записей касательно своего окружения — насколько получится при столь слабом освещении.
Сперва я заношу в блокнот имена обитателей всех гробниц в центральном зале; последним в списке значится Джулиус Верней Дюпор, двадцать пятый барон Тансор, двоюродный дядя миледи, передавший ей в наследство титул и состояние, — человек, некогда обладавший несметным богатством и огромным политическим влиянием, а ныне превратившийся в иссохший труп, в какой скоро превращусь и я, если никто не придет на помощь.
Затем я перехожу в смежное помещение и останавливаюсь перед погребальной нишей с прахом Феба Даунта, чтобы переписать в блокнот выбитые на плите слова:
Здесь покоится
Феб Рейнсфорд Даунт,
ПОЭТ И ПИСАТЕЛЬ,
любимый сын преподобного Ахилла Б. Даунта,
пастора Эвенвудского прихода.
Родился в 1820 г.
Жестоко убит 11 декабря 1854 г.,
на тридцать пятом году от рождения.
Надпись на соседней погребальной нише, напротив, совсем короткая, но тотчас привлекает мое внимание:
Лаура Роуз Дюпор
Так значит, здесь покоятся бренные останки первой жены лорда Тансора, бесподобной красавицы, чей портрет, висящий в переднем холле усадьбы, пленил мое воображение с первого взгляда и впоследствии продолжал оказывать на меня сильнейшее магнетическое действие. Когда я стояла перед ним, порой мне казалось, будто я вижу себя саму в какой-то прошлой жизни, а порой я вдруг исполнялась странной уверенности, что знала эту женщину — знала живую, во плоти и крови, хотя воспоминания о ней были смутными, расплывчатыми, как о чем-то, оставшемся в далеком прошлом. Разумеется, такого быть не могло, ибо она упокоилась здесь за тридцать с лишним лет до моего рождения; и все же, глядя на ее прекрасное лицо, я всякий раз испытывала острое чувство родства, совершенно необъяснимое, которое влекло меня к портрету снова и снова. Теперь она тоже, как и ее муж, обратилась в кости и прах.
Нет, все без толку. Мне никак не отделаться от тягостных мыслей, неизбежно приходящих на ум при созерцании подобных памятников бренности человеческой. Захлопнув блокнот, я возвращаюсь к двери мавзолея и бессильно опускаюсь на пол, снова объятая диким страхом. Не в силах сдержаться, я начинаю плакать и плачу, плачу, покуда у меня не иссякают слезы.
