Стоявшие в последние дни морозы пошли на убыль, но вместо них начались затяжные проливные дожди, и миледи пришлось на время отказаться от утренних и вечерних прогулок на Библиотечной террасе. Вынужденная безвылазно сидеть в своих покоях (откуда она выходила только к трапезам и на утренние совещания с секретарем), она стала капризной, раздражительной и часто сердито отсылала меня прочь, если мне не удавалось угодить ей. Потом, когда я снова являлась к ней по вызову, она всякий раз пыталась как-нибудь загладить свою грубость — порой раскрывала свежий альбом парижской моды и спрашивала мое мнение о том или ином наряде, а порой предлагала полюбоваться новым ювелирным украшением от Джулиано или еще какой-нибудь ценной безделушкой, присланной из Лондона.
За день до того, как погода начала наконец исправляться, мы с ней сидели у камина, и госпожа попросила меня почитать вслух. Однако, едва я принялась читать, она вдруг остановила меня, пожаловавшись на головную боль. Потом она выразила желание обсудить какой-то злободневный вопрос, но быстро потеряла интерес к разговору, с раздраженным вздохом упала на приоконный диванчик, и мне пришлось полчаса ждать от нее дальнейших распоряжений, пока она задумчиво смотрела за мокнущий под дождем парк, на расплывчатую серую полосу западного леса вдали.
Я взяла иголку с ниткой и принялась за работу, отложенную немногим раньше, но краем глаза поминутно поглядывала на миледи, погруженную в безрадостные раздумья. Какие муки вины и страха скрывались за этим бесстрастным фасадом? Я привыкла к резким перепадам ее настроения, но сейчас представлялось очевидным, что она пребывает в необычайно сильном смятении.
Незадолго до четырех часов госпожа внезапно встала и изъявила желание прилечь.
— Будьте добры, Алиса, выньте у меня шпильки из прически, — сказала она, направляясь к спальне.
Я отложила работу, проследовала за ней к туалетному столику и начала распускать ее длинные черные волосы.
— Ах, Алиса, — вздохнула она. — В каком ужасном мире мы живем!
По лицу миледи я поняла, что она не ждет ответа на свое замечание, а потому молча продолжала расшпиливать и расчесывать ей волосы.
— Как долго вы уже служите здесь, Алиса? — спросила она.
— Три месяца и шесть дней, миледи.
— Три месяца и шесть дней! До чего же вы любите точность! Несомненно, часы и минуты вы тоже сочли.
— Нет, миледи. Но я педантична в подобных вопросах.
Наши взгляды встречаются в зеркале, и на кратчайший миг мне кажется, что она меня раскусила. Но потом она отводит глаза, берет серебряное зеркальце и с безразличным видом принимается разглядывать свои брови.
— Вы настоящее сокровище, Алиса, невзирая на отдельные погрешности в части пунктуальности.
Она слегка улыбается мне, и я с напускной скромностью улыбаюсь в ответ.
— Найти хороших слуг становится все труднее. Они теперь не те, что раньше, — особенно женщины. Когда я еще жила во вдовьем особняке, у меня была горничная по имени Элизабет Брайн, исправно служившая мне на протяжении многих лет. Но потом она изменилась к худшему, и мне пришлось ее уволить. И ни одна особа, впоследствии поступавшая ко мне горничной, не оправдала моих ожиданий — кроме вас, моя милая. Надеюсь, вам здесь нравится. Мне не хотелось бы потерять вас.
— О нет, миледи, не потеряете, — весело ответила я. — Мне здесь очень нравится, и я польщена, что вы столь хорошего мнения обо мне. Для меня великое удовольствие служить вам, да еще в такой чудесной усадьбе, как Эвенвуд. Лучшего места или другого дома я и пожелать не могу.
— Вы очень любезны, Алиса. Хорошо бы все слуги считали так же — я уверена, в Англии найдется очень и очень немного столь живописных поместий, и здешние красоты, мне кажется, должны возмещать все тяготы труда. Надеюсь, вы останетесь у нас надолго, Алиса, — возможно, даже состаритесь здесь. Моя усердная и преданная служанка!
— Я бы хотела этого, миледи, и хотела бы занять такое же место в вашем сердце, как ваша старая няня, миссис Кеннеди.
С этими словами я наклонилась вперед, чтобы положить одну из шпилек на туалетный столик. В тот же момент миледи тихо вскрикнула и уронила на пол зеркальце, разбившееся вдребезги. Резко встав с кресла, она повернулась ко мне.
Мертвенная бледность залила ее лицо, и черные глаза расширились до предела, словно при виде некоего невыразимо ужасного зрелища. Но через несколько мгновений краска вернулась к ее щекам, и она принялась бранить меня самым несдержанным образом:
— Ах вы, глупая, неуклюжая девица! Посмотрите, что вы натворили! Это зеркальце досталось мне от моей любимой матушки, а теперь оно разбилось по вашей вине. А ведь я только-только подумала, что вы не похожи на прочих моих глупых горничных! Но нет, вы так же глупы, как все они. Оставьте меня! Подите прочь!
