— Нормально! — Художник махнул рукой. — Подбородок повыше, голову чуть-чуть влево. Вот так! А теперь замрите и не двигайтесь, пока не скажу. — Он вытащил поверх стопки чистый лист, почирикал бочком уголька по запястью, послюнил самый кончик и начал быстро наносить уверенные штрихи.
К чести художника надо сказать, что работал он быстро, сосредоточенно и ни разу не раскрыл рта. Я, в свою очередь, стояла, как было велено, и старалась не шевелиться, единожды только дёрнувшись, чтобы потереть одну ногу о другую, когда залётный слепень вознамерился поживиться неподвижной добычей. Небесный пожар заката догорал на горизонте, и я, отбросив все мысли, просто залюбовалась, отгородившись от звуков разудалой свадебной гульбы.
— Готово! — парень что-то подтёр на рисунке ребром ладони, последний раз критически оглядел своё творение и его исходник, старательно вывел в правом нижнем углу какую-то закорючку, встряхнул лист от угольной пыли и протянул мне. Я сама с облегчением встряхнулась и, благосклонно улыбаясь, взяла рисунок. С мятого пергамента на меня уставилось не лицо — жуткая рожа в обрамлении всклокоченных, не то вьющихся, не то сильно спутанных забившимся между прядями репьём, волос. Глаза разного размера выглядели так, что не сразу и поймёшь — один из них просто прищурен. Рот сжат в тонкую ниточку, придавая лицу бессмысленно-жестокое выражение. Но самым грандиозным получился нос: он не был длинным, он был просто бесконечным. Самый кончик совсем чуть-чуть не дотягивался до верхней губы, зато, видимо, в компенсацию, был украшен размазанным угольным пятном.
— Это… что? — Похоже, этот вопрос стал для меня главным атрибутом сегодняшнего дня. — Ты что мне тут намалевал?! — Я так разъярилась, что мигом отбросила вежливое обращение на Вы и доброжелательный тон. — Это, по-твоему, реалистичный портрет? Да у тебя племянник кузнеца со спины по пояс в кустах и то узнаваемее, чем это! По-твоему, это я? Да это ведьма-людоедка из детской страшилки!
— Начинается, да?! Не нравится, и денег платить не будете?! — дождавшись, пока я перевожу дыхание, заголосил горе-художник, очевидно, уверившись, что я с самого начала хотела получить портрет на халяву, а он-то, честный и потому бедный, поверил моим лживым посулам заплатить. — Так я и знал! Сейчас стражу позову, пускай Вас на суд тащат! А только нечего мне тут пенять. Какое лицо, такой и портрет! Давайте сейчас же обещанное, иначе мигом крик подниму!
— Ах ты нахал криворукий! — У меня руки зачесались схватить тощего поганца за шиворот и лично вышвырнуть его за ворота, но это желание было из невыполнимых. Во-первых, не я его нанимала, не мне и выгонять, во-вторых, другие рисунки у него действительно получились вполне приличные, а в-третьих, портить такой светлый праздник скандалом было категорически стыдно. Сама виновата, что так случилось. Он же сразу отпирался и вообще был настроен очень враждебно. И от денег бы, небось, отказался, если бы так много не предложила. Так что, что хотела, то и получила. — Чёрт с тобой, сейчас за кошелём схожу.
Я резко отвернулась и пошла в дом. Настроение испортилось окончательно, и я выместила свою злость на рисунке. Скомкала его и швырнула под ноги. Но бумага не камень, а трава — не деревянный пол, так что отрадного грохота, естественно, не получилось. Я подобрала листок, расправила, сложила вчетверо и сунула за вырез платья. А то, не приведи Господи, ещё найдёт кто-нибудь. Посмотрит, ужаснётся, и начнёт выяснять, откуда такое неизвестное страшилище на празднике. Дома в печке сожгу. Или лучше на окошко в комнате изнутри повешу — Марфина отпугивать. А то больно любопытный, постоянно чего-то подглядеть под занавеской пытается, и на моё «некрасиво за незамужними одинокими девицами подсматривать» ничуть не смущается, а наоборот — в обидки идёт. В последний раз вообще крик поднял, мол, чего это я подушкой просвет между занавеской и подоконником закладываю. Если я такая одинокая, так и стыдиться нечего. А так не иначе как сплошные непотребства по ночам с нечистой силой творю, а под утро всех чертей через дымоход выпускаю. Уличать правдоруба в том, что печной дымоход в четыре часа утра пришлось прочищать из-за упавшей туда его же стараниями дохлой вороны (предприимчивый скандалист решил собственноручно отрезать путь вылетающим чертям), было бесполезно. «Свидетелев нетуть, значится, всё енто поклёп!». Тяжёлый топот по крыше, громкое «уй, ё!», треск и звучный удар о землю, конечно, не в счёт. Хорошо хоть крышу не проломил — чудом выдержала. Иначе я бы ему таких чертей показала…
