Частичной компенсацией за тихое падение ненавистной бумажки на землю мне стал грохот захлопнувшейся входной двери. На дворе его вряд ли услышали, зато в пустом доме он раскатился громовым ударом. И чуть было не увлёк за собой ту самую ритуальную вазу, которую и сейчас кто-то поставил на самый краешек столика-подставки. Своё дело она уже сделала — из неё молодожёны наугад вытаскивали записочки с пожеланиями от гостей. Городские писали, неграмотные сельские рисовали. Например, неунывающий дед Аврахий нарисовал кружку и рядом загогулину — малосольный огурчик, приговаривая, «чтоб и сладко, и солоно, но всё одно пользительно». А художественное пожелание выводка младенчиков от счастливой тёщи выглядело рядком криво слепленных пельменей. Я в общей забаве участвовать не хотела, признавшись, что рисовать не умею совсем, а чем писать, лучше на словах скажу. Но мне попеняли за пренебрежение традицией, поэтому пришлось рисовать бублик. Турасья увидела в нём сытную жизнь, Гудор — замкнутый любовный круг. Но вообще-то, это был просто бублик — очень есть хотелось.
Ритуальная урна, от греха подальше, отправилась на пол к стене, а я — в комнату за кошелём. Снова пришлось лезть под кровать. Деньги были надёжно спрятаны на самом дне сумки. Пока я вставала на карачки, шишка вывалилась из-за ворота и заскребла по полу. Я досадливо поморщилась, но уговор есть уговор. Особенно если это уговор с собой. Кого-то другого обмануть можно, а вот себя — не выйдет. Зато ушлый художник, похоже, и впрямь решил, что меня можно надуть. Отсчитав три медяшки позатёртее, я не стала убирать котомку на прежнее место, бросила её прямо на кровати и подошла к зеркалу. Оно отражало то же, что и утром, то же, что и все виденные мною зеркала. На меня смотрело обычное лицо, обрамлённое взлохмаченной гривой мелких кудряшек. Нос не нависал над верхней губой, а карие глаза, как ни сощурь, не выглядели такими жуткими. Рожу на рисунке можно было назвать разве что карикатурой. Причём, очень злой. Мы с отражением презрительно фыркнули друг другу, и я вернулась во двор.
Гулянье снаружи за дверью окатило меня оглушительной какофонией звуков и содержимым подноса с пирожками, который предприимчивая новоиспечённая тёща как раз тайком вознамерилась снести в дом, чтобы наутро было чем позавтракать.
— А, госпожа ведьма, — уныло констатировала тётка Харвата, проследив короткий полёт румяных пирогов, прервавшийся на моей груди и закончившийся на затоптанных крылечных досках.
— А, моё платье! — надрывно простонала я, заламывая руки над новыми пятнами на красной материи. Пироги за время лежания на свежем воздухе уже успели пообветриться снаружи, но от столкновения со мной из плохо слепленного на донышках теста хлынул начиночный сок. Судя по запаху, мясной.
Я не стала тратить времени на выслушивания оханий и не очень искренних (кто ж теперь пироги с песком есть будет?!) извинений, попросту обойдя тётку Харвату и размашистым шагом направившись к уборной, возле которой, нахохлившись и воинственно помахивая стопкой своих рисунков, околачивался подлец художник.
— Вот твоя плата. — Я разжала кулак, не дожидаясь, пока он подставит руки. Два медяка парень ухитрился поймать, выронив при этом коробочку с угольками, зато один всё-таки укатился в невысокую траву, где и затаился.
Художник зыркнул на меня исподлобья, процедил сквозь зубы что-то среднее между руганью и благодарностью, наклонился и начал шарить в траве. Я чуточку позлорадствовала про себя: беглая монетка как сквозь землю провалилась. Так ему и надо! Идёт на поводу у настроения, вместо того, чтобы добросовестно делать свою работу, вот пусть теперь покланяется мне за переплату. Наверное, выражение лица у меня в этот момент было соответствующее, потому как злой от потери трети обещанного заработка, юнец разогнулся и с неприязнью посоветовал мне пойти постирать платье. Я скрипнула зубами и от всей души пожелала ему побольше таких клиентов, как я. На том и разошлись.
— Гордана! — испуганный оклик застал меня живописно распластанной на кровати лицом кверху. Лиф, рукав и подол платья были щедро осыпаны солью. Правая рука безвольно свесилась почти до пола, на котором в соляной россыпи валялась перевёрнутая солонка. С подоконника послышалась короткая возня, потом стук, топот, и вот уже меня со всей дури трясёт за плечи белый, как молоко, Кин.
— Что, уже пора? — я разлепила тяжёлые веки и попыталась зевнуть, но клацнула зубами, едва не прикусив язык, когда мальчишка по инерции встряхнул меня ещё пару раз. — Да перестань ты!
— Это ты перестань! — огрызнулся Кин, с чувством наподдав резной деревянной солонке. Та отлетела к стене, треснулась об неё, упала на пол и укатилась в противоположный угол. Мальчишка с размаху плюхнулся на кровать и подогнул под себя одну ногу в расхлябанном матерчатом башмаке. — Во дворе тебя нет, лежишь тут вся в соли. Что я должен был подумать?!
