Но сейчас мой взгляд был прикован к человеку, у самого края ямы. Он сидел боком к входу, устало ссутулившись, скрестив ноги и подняв перед собой руки, будто грея их перед костром. На голос Кина он обернулся, и моё сердце, замерло на одно бесконечное мгновение ужаса, прежде чем начать ломиться прочь из грудной клетки. Вдобавок ко всем моим неприятностям прибавилась ещё одна, от которой захотелось с истеричными воплями унестись куда угодно, пусть даже навстречу агрессивно настроенной страже.
В меркнущем свете небесного цветка ко мне обратилось лицо с тёмными изломами нитей-вен под чёрными глазами без белков.
— Ну чего встала, давай в яму! — Кин позади с отчаянной злостью пихнул меня в спину, дабы иметь возможность и самому заскочить внутрь, не тратя времени на оббегание каменной плиты до следующего зазора.
Я вынужденно сделала шаг вперёд и снова застыла. Воришка с проклятием обогнул меня, наверняка намереваясь схватить и потащить дурноголовую сестру, непонятно с чего решившую остановиться в такой момент, к чернеющему в нескольких шагах провалу, и, наконец, тоже увидел Йена. Секундной немой сцены всем оказалось достаточно. Мне, например, для того, чтобы успеть мысленно захлебнуться в потоке вопросов без ответов.
Ну почему, почему именно сейчас?! На краткий миг отступил даже страх быть пойманной и обвинённой в воровстве со всеми вытекающими последствиями. Я почувствовала себя… обиженной. Правда, к обиде примешивалась изрядная доля злости. Откуда он тут вообще взялся? Неужели во всём городе не нашлось другого места, в котором этот бесноватый мог бы скоротать праздничную ночь? И вообще, они же оба собирались уйти из города ещё вчера, так какого ж лешего?! Теперь я чувствовала себя ещё и подло обманутой, от чего захотелось слёзно возрыдать, катаясь по притоптанной травке под ногами.
— Гордана, ты что?! — Меня потянуло вверх, но для того, чтобы поднять девицу, кулём свалившуюся на землю, сил у мальчишки явно не доставало. Зато рукав платья с треском поддался, и на влажное от пота плечо пахнуло ночным холодком. — Да твою мать!.. Прекрати ржать! Вставай!
— Я не ржу, я плачу! — выдавила я на вдохе между пальцами свободной руки, прижатой к лицу, стоя на коленях и отчаянно хохоча.
— Занятно. — Сухие горячие ладони в мгновение ока вздёрнули меня на ноги, и я, открыто встретив пристальный взгляд льдисто-серых глаз, зашлась в таком гоготе, что даже подоспевшие стражники неуверенно замялись на границе храма.
— Я же говорил, что она юродивая, — приглушённо, с дрожью, донеслось из задних рядов, — проклянёт, как нечего делать!
На говорившего зашикали, отвесили затрещину и велели не молоть ерунды. Зато мне рот никто не затыкал. Ловко (и откуда что берётся?) выскользнув из рук хмуро вскинувшего брови Йена, я начала конвульсивно дёргаться и завывать на одной ноте «прокляну-у-у, всех прокляну-у-у!». При этом не переставая хохотать и корчить рожи. Вкупе с незваными слезами это наверняка выглядело очень впечатляюще. Некоторые из стражей попятились, а сбоку тут же подскочил Кин, с вытаращенными глазами принявшийся нести какую-то галиматью. В его сестру, мол, вселился демон из чёрной ямы, так что все желающие жить должны сейчас же делать ноги, пока не поздно. Он сам и непонятный мужик с кривой лыбой останутся добровольными жертвами, ибо за пределы «храма» им всё равно не выйти — злобный демон де совершил сильно могучее колдунство.
Я между делом продолжала истерить, краешком сознания уже содрогаясь от того, что творю, но всё ещё не в силах остановиться. Поэтому когда в небе распустилась алая роза, накрывшая землю зловещим кровавым пологом цвета, из которого, откуда ни возьмись, шагнула Циларин, я начала хохотать так, что засаднило горло.
— Какие люди! — прогнувшись в пояснице, я широким жестом отмахнулась в сторону новоприбывшей. — Бегите, идиоты, а не то эта затейница быстро поотрезает вам руки! А может, и головы!
Толпа преследователей поначалу шарахнулась, даже не ощетинившись мечами и копьями, послышалось испуганное аханье, кое-кто из переднего ряда попытался бухнуться на колени, но его удержал звучный голос сзади.
— Прекратить панику! — Вперёд протолкался крайне недовольный пожилой мужчина. Он был безоружен, в запылённой простой, но добротной одежде. Дыхание из приоткрытого рта вырывалось толчками, с болезненным хрипом, видимо, ему пришлось бежать быстрее, чем позволяло одряхлевшее тело. Стражники с почтением расступились. — Что за балаган тут творится?
— Это воры, они обокрали купца Тамания! — подал голос кто-то. — Спёрли платье среди бела дня вчера прямо из лавки! Вон на девке надето! Пятнадцать золотых!
