– Не дергайся, – рявкнул на нее Вендель. – Или остаток жизни проходишь со шрамом на морде.
Тряпица, пропитанная чем-то жгучим, снова коснулась свежей ссадины, и Луиза со свистом втянула воздух через сжатые зубы.
Хорхе уступил им на время свою мансарду, и девушка радовалась, что ей не придется врываться в уютный домик Доротеи, распространяя запахи пороха и крови. Хорхе, в конце концов, не привыкать.
– Обещай мне вытащить Федерико. Как можно скорее.
– Посмотрим. У тебя из уха тоже идет кровь. – Он пощелкал пальцами у самого ее виска и кивнул, удовлетворенный реакцией. – Порядок. Кстати, у тебя теперь есть прозвище среди наших ребят. Луиза – Темная Лошадка, или проще – Темная Луиза.
«Одним больше, одним меньше», – пронеслось в голове у девушки.
Она не стала отвечать. Три смерти обошли ее стороной: не вгрызлась в спину бандитская пуля, не перерезал нить жизни кинжал Крысы. И даже скорый поезд «Мидгард – Вальгалла» промчался мимо, когда она врезалась в ящики, доверху набитые «гремучим студнем». За последние несколько часов Луиза испытала столько страха за собственную шкуру, что он истлел, прогорел в ней, как гнилая ветошь в печи.
Несмотря на раннее утро, которое обычно бывало ослепительно синим с бликами жидкого золота, за окном комнатки под самой крышей «Пуха и перьев» все гуще клубились серо-лиловые грозовые тучи. Дождь не проливался над Фиерой вот уже шесть недель, а это могло значить только одно – надвигалась настоящая буря. Девушка зябко натянула мантилью на плечи.
– Что, если в склад ударит молния?
– Ты несешь чушь. Каковы шансы?
– Как и на то, что на костях выпадут две шестерки.
Вендель издал неопределенный звук, в точности как его любимый конь – нечто среднее между фырканьем и вздохом.
– Оставь эти причитания старухам.
На миг Луизу охватило чувство, что она и впрямь состарилась за последний день, волосы ее выцвели до соляной белизны, лоб избороздили тревожные морщины, а глаза стали холодными и прозрачными, как у отца. Но осколок зеркала – одна из немногих вещиц, украшавших стены мансарды, – отражал ее прежнюю. Только прибавилось в облике новых изъянов.
Брат не хотел ее слушать, не слышал ничего, кроме собственных мыслей. Его переполняла самоуверенность. Но он не осознавал или не хотел задумываться, какая ужасная участь грозила одному из его людей. Олле бы не остался глухим к ее словам, но Олле здесь не было.
– Закрой глаза, Вендель.
– Это еще зачем?
– Ты помнишь свой последний визит в Хестенбург?
Еще один раздраженный вздох.
– Тогда тебе не составит труда вообразить старую ратушу. Ее величественную громаду, шпили, пронзающие небо, ворота высотой в два человеческих роста из белого ясеня, окованные железом из топоров наших предков. И великолепный хронограф, на котором танцевали каждый полдень фигурки дамы и кавалера, помнишь?
– Допустим. И что с того? Ничего из этого уже не существует.
– Да. Не существует. Ни крови, ни костей, ни камня на камне. Знаешь, сколько для этого понадобилось взрывчатки?
Он не спросил, только посмотрел прямо в глаза, будто только что заметил: она не питомец, которого можно похвалить за малость и за малость же наказать.
– Едва ли меньше, чем на том вонючем складе, – прорычала Луиза. – А теперь верни своего человека, если он тебе хоть сколь-нибудь дорог! Ты за него в ответе.
Спустя четверть часа после того, как Вендель ускакал к горам в компании одного только Хорхе, началась гроза. И хотя Луиза слукавила насчет количества «студня», в каждом белом сполохе молнии, в каждом ответном раскате грома ей чудились эхо взрыва и зарево над Хестенбургом.
Сложно сказать, что произошло на самом деле. Кто-то считал, что это была месть выжившей Крысы, подпалившей бикфордов шнур. Вендель, будь он в состоянии шутить, наверняка сказал бы, что это сестра наворожила меткую молнию. Сама Луиза склонялась к мысли, что Федерико зажег спичку и решил полюбопытствовать, что скрывают таинственные ящики. Не зря ведь сами обитатели склада не решались разжигать лампы в сумерках.
Белый Дьявол привез с собой только обугленный, отвратительно пахнущий горелым мясом остов чьей-то руки, завернутый в полосатую мешковину. Луиза мельком увидела кожу цвета жженого сахара. Сложно сказать, чьей была рука. Вендель объявил, что похороны должны состояться по местному обычаю. Пусть даже конечность принадлежала кому-то другому – ни у кого даже в мыслях не было возразить.
Кто-то из детей подавальщиц отправился в соседнюю деревню в телеге, запряженной осликом, – там можно было отыскать пляшущих жриц и привезти их в город до заката.
