— Каждые полчаса[39] билась в конвульсиях от моего вида — она была уверена, что я её всё-таки съем. Но через месяц мы уже ели за одним столом, балагурили и ходили на продолжительные прогулки. Однако, хоть она была славная и на удивление понятливая, у меня язык заплетался, когда я с ней разговаривал. Видишь ли, Геральт, я всегда был несмелым в отношении девиц, всегда меня поднимали на смех, даже дворовые девки те, что с гноем на икрах[40], которыми парни из дружины помыкали, как хотели. Даже они надо мной издевались. Что уж теперь, думал я, с такой-то харей. Не мог себя заставить хоть как-то напомнить[41] о причине, по которой так дорого заплатил за год её жизни. Год тянулся как вонь за народным ополчением, пока, наконец, не явился купец и не забрал её. Я же, поникший, заперся в доме и несколько месяцев не обращал внимания на гостей с дочками, которые здесь появлялись. Однако, после года, проведённого вдвоём, я понял, как тяжело, когда не с кем перекинуться словом.
Чудовище издало звук, который должен был означать вздох, а прозвучал как икота.
— Следующую, — сказало оно, помолчав, — звали Фенна. Была она маленькая, шустрая и такая щебетунья — сущий королёк. Совсем меня не боялась. И вот однажды, как раз была годовщина моего пострижения, упились мы с ней мёдом и… хе, хе. Сразу после этого спрыгнул я с ложа — и к зеркалу. Признаюсь, я был разочарован и удручён. Морда осталась как была, может выглядела малость глупее, чем обычно. А говорят, что в сказках людская мудрость! Говна стоит такая мудрость, Геральт. Ну, да Фенна живо постаралась, чтобы я забыл оцепенение. Это была весёлая девка, говорю тебе[42]. Ведь что придумала[43]. Мы с ней на пару пугали случайных гостей. Представь себе — входит такой на подворье, оглядывается по сторонам, и тут на него с рыком выбегаю я, на четвереньках, а Фенна, совершенно голая, сидит у меня на загривке и трубит в дедушкин охотничий рог!
Нивеллен затрясся от смеха, блестя белизной клыков.
— Фенна, — продолжил он, — была у меня полный год, потом вернулась к родителям с большим приданым. Собиралась выйти замуж за одного хозяина трактира, вдовца.
— Рассказывай дальше, Нивеллен. Это занимательно.
— Да? — сказало чудовище и с хрустом почесало между ушами. — Ну, хорошо. Следующая, Примула, была дочкой обнищавшего рыцаря. У рыцаря, когда он сюда приехал, был тощий конь и кираса. Сам он был длинный[44], неправдоподобно паскудный, скажу тебе, Геральт, как куча навоза, и разносил повсюду такую же вонь. Примула, руку бы дал на отсечение, потеряла девственность, когда он был на войне[45], потому как была крайне хорошенькая. И в ней я не вызвал страха. Впрочем, ничего удивительного — в сравнении с её папашей я мог показаться довольно пригожим. У неё был, как оказалось, изрядный темперамент, да и я, поверив в себя, время зря не тратил. Уже через две недели я был с Примулой в весьма близких отношениях, во время которых она любила дёргать меня за уши и выкрикивать: "Загрызи меня, мой зверь!", "Растерзай меня, бестия!" и тому подобную чепуху. Я в перерывах бегал к зеркалу, но вообрази себе, Геральт, смотрел в него с растущим беспокойством. Всё больше[46] я тосковал по моему прежнему, менее впечатляющему облику. Видишь ли, Геральт, прежде я был рыхлым, а сделался здоровенным мужиком. Прежде я беспрестанно болел, кашлял и сопливил — теперь ничто меня не брало. А зубы? Ты не поверил бы, какие у меня были порченые зубы! А теперь? Я могу перегрызть ногу от кресла[47]. Хочешь, я перегрызу ногу от кресла[48]?
— Нет, не хочу.
— Может, это и к лучшему, — разинуло пасть чудовище. — Барышни пугались[49], когда я начинал рисоваться перед ними, и в доме осталось страшно мало целых кресел[50].
Нивеллен зевнул, свернув язык трубочкой.
— Утомила меня эта болтовня, Геральт. Короче, потом были ещё две — Илька и Венимира. Всё было в точности также, аж до тошноты. Сперва смесь страха и осторожности, потом нить симпатии, усиленная небольшими, хотя и дорогими подарками, потом "Загрызи меня, съешь меня всю", потом возвращение папочки, нежное прощание и всё более ощутимый убыток в сокровищнице. Я решил делать больше перерывы на уединение. Конечно, в то, что девичий поцелуй изменит мой облик, я уже перестал верить. И примирился с этим. Больше того, я пришёл в заключению, что хорошо так, как есть, и никаких перемен не нужно.
— Никаких, Нивеллен?
— Ах, если бы ты знал. Говорил я тебе — здоровье, как у быка, это раз. Два — мои отличные дела с девицами. Не смейся! Я больше чем уверен, что, будь я человеком, должен был бы здорово набегаться, чтобы добраться до такой, для примера, Венимиры, которая была весьма и весьма статной барышней. Сдаётся мне, что на такого, как на том портрете, она бы даже не взглянула. И, в третьих, безопасность. У папаши были враги — несколько осталось в живых. Те, которых отправила в землю дружина под моим жалким руководством, имели родственников. В погребах есть золото. Если бы не ужас, который я внушаю, кто-нибудь за ним бы пришёл. Да хоть селяне с вилами.
