— Кажется, ты полностью уверен, — сказал Геральт, поигрывая пустым бокалом, — что в обычном[51] облике никому бы не доставил хлопот. Ни одному купцу, ни одной дочке. Ни одному родственнику или жениху дочки. А, Нивеллен?
— Оставь, Геральт, — возмутилось чудовище. — О чём ты говоришь? Отцы не помнили себя от радости. Говорил я тебе — я был таким щедрым, что нельзя себе представить. А дочери? Ты не видел их, когда они сюда приезжали — в грубых поношенных платьишках, с лапками, выщелоченными от работы, ссутуленных от переноски бадей. У Примулы ещё после двух недель пребывания у меня на плечах[52] и ляжках оставались следы ремня, которым её драл папаша-рыцарь. А у меня они ходили как княжны, в руки брали исключительно веер, даже не ведали, где здесь кухня. Я одевал их и увешивал безделушками. Наколдовывал по первому требованию горячую воду в жестяной ванне, которую папаня своровал ещё для моей мамы в Ассенгарде. Представляешь — жестяная ванна! Редко какой правитель округа, да что я говорю, — редко какой властелин имел у себя жестяную ванну. Для них это был дом из сказки, Геральт. А что касается постели, то… Зараза, невинность в наше время встречается реже, чем скальный дракон.[53]
— Но ты думал, что кто-то мне за тебя заплатил. Кто мог заплатить?
— Прохвост, который пожелал получить остатки моей сокровищницы, а не имел больше дочерей, — отчётливо произнёс Нивеллен. — Людская алчность не знает границ.
— И никто другой?
— И никто другой.
Оба молчали, вглядываясь в нервно подрагивающее пламя свечей.
— Нивеллен, — неожиданно сказал ведьмак. — Сейчас ты один?
— Ведьмак, — ответило чудовище немного помолчав, — я думаю, что в принципе я должен обругать тебя сейчас последними словами, взять за шиворот и спустить с лестницы. Знаешь за что? За отношение ко мне как к недоумку. С самого начала вижу[54], как ты прислушиваешься, как посматриваешь на дверь. Ты хорошо знаешь, что я живу не один. Я прав?
— Прав. Извини.
— Зараза с твоими извинениями. Видел её?
— Да. В лесу, возле ворот. Это та причина, по которой купцы с дочками с некоторых пор уезжают отсюда ни с чем?
— Стало быть и об этом ты знаешь? Да, причина в этом.
— Позволь тебя спросить…
— Нет. Не позволю.
Снова молчание.
— Что-ж, твоя воля, — сказал, наконец, ведьмак, вставая. — Благодарю за гостеприимство, хозяин. Время трогаться в путь.
— Правильно, — Нивеллен тоже встал. — По некоторым причинам я не могу предложить тебе ночлег в замке, а ночевать в этих лесах не советую. С тех пор, как округа обезлюдела, ночью тут нехорошо. Ты должен вернуться на тракт до сумерек.
— Я буду осторожен. Ты уверен, что тебе не нужна моя помощь?
Создание поглядело на него искоса.
— А ты уверен, что мог бы мне помочь? Смог бы снять это с меня?
— Не только такую помощь я имел в виду.
— Ты не ответил на мой вопрос. Хотя… Пожалуй, ответил. Не смог бы.
Геральт посмотрел ему прямо в глаза.
— Вам тогда не повезло, — сказал он. — Из всех святынь Гелиболя и долины Нимнар вы выбрали именно храм Цорам Агх Тера, Львиноголового Паука. Чтобы снять заклятие, наложенное жрицей Цорам Агх Тера, нужны знания и способности, которыми я не обладаю.
— А кто обладает?
— Однако тебя ведь это не интересует? Ты говорил, что хорошо так, как есть.
— Как есть — да. Но не как может быть. Я опасаюсь…
— Чего ты опасаешься?
Чудовище остановилось в дверях комнаты, повернулось к Геральту.
— Мне надоели твои вопросы, ведьмак, которые ты всё время задаёшь вместо ответа на мои. Видно нужно тебя соответственно спрашивать. Слушай — с некоторых пор у меня паскудные сны. Может, слово, "чудовищные" подошло бы лучше. Правильно я опасаюсь? Коротко, прошу.
— Утром, как проснёшься, не бывало у тебя испачканных ног? Хвои в постели?
— Нет.
— А не бывало у тебя…
— Нет. Коротко, прошу.
— Ты правильно опасаешься.
— Можно этому помочь? Коротко, прошу.
— Нет.
— Наконец-то. Идём, я провожу тебя.
На подворье, когда Геральт поправлял вьюки, Нивеллен погладил лошадь по ноздрям, похлопал по шее. Плотка, обрадованная ласке, наклонила голову.
— Любит меня зверьё, — похвасталось чудовище. — И я их тоже люблю. Моя кошка, Жарлочка, хоть и убежала сперва, потом вернулась ко мне. Долгое время это было единственное живое существо, разделявшее со мной мою горькую участь. Вереена тоже…
Замолчал, скривил пасть. Геральт усмехнулся.
— Тоже любит кошек?
— Птиц, — ощерил зубы Нивеллен. — Проговорился, зараза. Э-э, да что там. Это тебе не купеческая дочка, Геральт, и не ещё одна попытка найти зерно правды в старых байках. Это кое-что поважнее. Любим друг друга.[55] Если засмеёшься, дам тебе в морду[56].
Геральт не засмеялся.
— Твоя Вереена, — сказал он, — вероятно, русалка. Знаешь об этом?[57]
— Догадываюсь. Худощавая. Чёрная. Говорит редко, на языке, которого не знаю. По целым дням пропадает в лесу, потом возвращается. Это типично?
— Более-менее, — ведьмак подтянул подпругу. — Наверное, думаешь, что не вернулась бы, если бы ты стал человеком.
— Уверен. Знаешь ведь[58], как русалки боятся людей. Мало кто видел русалку вблизи. А я и Вереена… Эх, зараза. Бывай, Геральт.
