Господи, как я устал… – ору я во всё своё продранное горло, во всю свою пересохшую глотку. Но никто этого не услышит. Потому что мои вопли раздаются маршем ненависти и неповиновения лишь в моей измученной, гудящей башке.
Голова болит. Тело всё в испарине. У меня лёгкий жар, как при простуде. Глаза слезятся и толком не различают предметов перед ними. Понимаю краем мозга – краем, который ещё в состоянии хоть что-то понять – что без обезболивающих мне и сегодня не прожить. И часа не выдержу на ногах. От света голова ещё сильнее ноет. Кости черепа до невозможности ломит. Невыносимо. Несусветная боль. Тошнота. Подступающая, подступающая, но всё никак не извергающаяся из меня, от чего мне бы, может, и полегчало.
Отключаю будильник. Встаю. Иду в ванную. Умываюсь. Всё еле-еле, едва. Смотрюсь в зеркало, наблюдая своё мокрое измождённое лицо и лопнувшие капилляры, окрасившие мутные белки моих глаз розовой сеткой, заползающей на самый зрачок. Зеваю. Так, что чуть ли не вывихиваю нижнюю челюсть. Там что-то хрустит, точно песок трётся о головки костей, искрамсывая хрящи.
Мне плохо.
Мне плохо!
Мне плохо!!!
Думаю о завтраке, который, знаю, всё равно не смогу в себя запихнуть. Всякая еда покажется мне тошнотной мерзостью, которую мне едва получится себя убедить проглотить. Как бы вкусно то ни было. Даже мороженое или шоколад мне захочется тут же выплюнуть полупережеванной кашицей обратно на тарелку.
Шарюсь по холодильнику, думая, что бы съесть, и слышу мимоходом этот когда-нибудь меня доконающий дребезжащий звук. На секунду задумываюсь над тем, что же я с ним всё-таки сотворю, с этой машиной не от мира сего? Выломаю ли просто дверцу? Или же… или же… взгляд останавливается на шоколадном муссе, достаю, ставлю на обеденный стол, туда же – стакан воды и ложечку. Рушусь на стул, руки плетьми провисают, болтаясь, полнясь застоявшейся густой кровью. Ссутуленный, ем. Смачно чавкая.
Ненавижу, когда кто-то при мне чавкает. Ненавижу вообще, когда кто-то при мне ест. Эти их чвакающие звуки, даже и при том, что их рты закрыты. Хлюпанье, чмоканье, засасывание – чая ли, лапши – мне одинаково сильно хочется сбежать на край света.
Поэтому я привык есть один. Не слыша чужих, непристойных звуков, но издавая, не задумываясь о том, потревожу ли кого-нибудь, звуки свои. Отрыжка, пускание газов – всё: общечеловеческое экзистенциальное благо, которым мы можем насладиться в полной мере, нисколько себя не сдерживая, только в одиночестве. Никого не боясь и не стесняясь.
И как назло: именно сейчас все умолкли. Именно сейчас пришла тишина в этот дом. Тишина, которая меня теперь лишь бесит. Мне кажется, она надо мной потешается, беря пример с холодильника, злорадствует, скалится, брызжет вспененной слюной, хохочет, укатываясь со смеху, откровенно ржёт надо мной. Таким смешным, жалким, ничтожным, уморительным недочеловеком, который не в состоянии заткнуть глотки всяким шавкам, носящимся по коридорам. Переломать им хребет, с такой лёгкостью, как все мы это проделываем с рыбами.
Не говорю и не жалуюсь. Примитивная жизнь в чашке Петри, которая никак не реагирует на внешние возбудители. Прокариот. Безъядерное ничто, без голоса и желаний.
Часто я просыпаюсь по ночам или даже не успеваю толком уснуть из-за скрежещущих звуков музыки от модерна под моим балконом. Часто не нахожу покоя в постели из-за низкочастотных басов идиотских рэперских сетов. Но я не собираюсь в постмодернистской манере посредственных футуристов описывать, имитируя, эти звуки с помощью слогов и междометий. Или плывущих строчек. Просто представьте себе эти штормоподобные, ураганные шквалы аритмичного, безумного, будто бы рыгающего, механического, бурного, агрессивно надвигающегося на вас волной взбесившейся электроники буйства. Будто металл об металл. Молот об молот. Гром. Шум. Треск. Крушение. Неоклассика нашего времени. Опровергающая всякие постулаты постмодерна с его философией неизбежной интерпретации. Потому что, объективно, это, с позволения, – нечто новое. Даб-степ. Симфония Скриллекса для драм-машины и синтезатора с оркестром.
Басы бьют по подсознанию, вколачиваясь в самый мозг. И кажется, будто сердце уже стучит в унисон этому незамысловатому ритму. В такт прокуренному урбанистскому речитативу, слагающему контркультурные тексты потока сознания уличного преступного контингента шпаны.
