Порой я слышу откровенный мусор. Попсу, в потугах стилизации под урбанизм или любовную лирику. Мне в голову через сладострастные уши просачиваются тлетворным эякулятом эти небезызвестные сопливые тексты о разлуках или потерях каких-то ущербных недопоэтов с улиц с грубыми, хриплыми голосами и заячьим мозгом без единой извилины. Бездарщина, откровенное осквернение моего чувства прекрасного. Оскорбление моего эстетического мышления. И мышления в общем. Но – что самое главное (даже и при условии избыточности) – дискриминация моего права на сон. Дискриминация самого сна, за который мне обидно.
К сожалению, в моей голове нет Тайлера Дёрдена, что придумал бы и воплотил в жизнь тысячу коварных планов по уничтожению этой уличной пакости с помощью самодельного пластида ли или банального забивания палками7. Я не знаю баюльной песни8, посредством которой бы мог изничтожить весь мне не угодный человеческий сброд, быдло как явление, тем самым войдя в историю как гениальный селекционер зарождающейся, славной, утопической эпохи золотого миллиарда. Но всё это – лишь мои видения в полудрёме, которые, к несчастью, никогда не смогут обрести прикладной характер.
«Тишина – священное право».
Фраза, которую нужно выжигать каленым железом на телах тех подонков, которые не считаются с этой возвышенной глобальной аксиомой.
Я не настолько ещё съехал с катушек, чтобы моя личность была вынуждена от безысходности расщепляться на многие части, разделив тем самым сферы влияния в моём сознании. Даже не настолько, чтобы у меня было собственное самостоятельное альтер эго. У меня нет раздвоения личности. Нет злобного деструктора, который бы заткнул глотки всем тем, кто мне досаждает своим существованием, своими звуками, чавканьем, чмоканьем, чваканьем и повизгиваниями, которые ежедневно треплют мне нервы. Каждый день я слышу грохот над головой. И встречая на лестнице её, причину шумов сверху – ту суку, которая живёт надо мной и ходит, как слон, – мне хочется плюнуть в её безобразное свинячье рыло и высказать ей всё то, что мне уже успело придуматься за многочисленные бессонные ночи, в то время как эта потаскуха веселилась сверху со своими ублюдочными друзьями. Хочется сказать ей, притворно сочувственно, как мне её жаль, эту жирную, бесформенную корову, которую если кто и трахает, то лишь из жалости или из-за дикой сексуальной одержимости а-ля раммштайн. Или же – из чистой любви… Хочется пожалеть её, выпрыскивая едкую кислоту ей прямо в лицо, по поводу того, насколько она безобразна; насколько она уродлива и монстроподобна; противна на вид и на ощупь; отвратительна. Но я не делаю этого. И прохожу мимо этого шмата сплошного жира, куска поросячьего сала, делая для себя мимоходом заметку о её шлюховатом макияже и приторных до мимолётной гипоксии духах. Я знаю, что она учится на медсестру. И уверен, что у неё диабет. Я гляжу ей в спину. Смотрю на то, как она, пыхтя, спускается по лестнице. Она, эта ходячая аллегория потери человеческого обличья.
Ем шоколадный мусс, запиваю водой и размышляю о том, что не один я в этом доме больше похож на подтирку для зада. Не один я – слабохарактерное ничтожество, трус, не решающийся обустроить вокруг себя уют и комфорт, пренебрегая чьими-то сраными желаниями, интересами и мнением. Весь этот дом и все соседние дома безропотно еженощно прослушивают эти какофонические трели, вещаемые из динамиков тупоумных подростков и прочих отбросов, последствий нежелательной беременности множества человеческих самок, не удосужившихся выучить свои менструальные циклы или попросту напялить мужику резинку на член. Вспоминаются романы Эмиля Золя, где убогие лачуги трещали от чёртовой тучи детей, которых их родителям невозможно было прокормить и, уж тем более, как говориться, вывести в люди. Нищета плодила нищету. Думая об этом, я всё больше убеждаюсь в одном: спасение бедняков в так называемых сексуальных извращениях. Хотя то – всего-то безобидные анальные и оральные ласки, исключающие назойливую угрозу размножения. Хотя именно это маточное буйство спасало человечество того времени как популяцию от вымирания, когда от банальной простуды подыхали семьями. Экстенсивный путь развития и размножения.
Я глотаю мусс, он обволакивает горло, буквально давлюсь им. Ем и анализирую наше существование, существование патологических жертв, всегда и везде боящихся до усрачки нарваться на неприятности.
