Я закрываю дверь на замок. За моей спиной шипит жизнь. Жизнь кричит и плачет. Шкварчит и воняет подгоревшими котлетами. Долбит дверьми и свистит вскипевшим чайником. Доносятся матерные крики сумасшедшей соседки, вонючей пьяни, завсегдатая психлечебниц. Обычно, когда эта громкоголосая сука допивается до белой горячки, соседи вызывают бригаду врачей, чтоб те её увезли, желательно – навсегда. Но по истечении месяца эту старуху возвращают обратно на радость жильцам, которым эта сучья тварь обязательно наделает пакостей за то, что те её сослали в психушку. Из-за двери своей квартиры она сквозь собственные рычание и хрипы выкрикивает бессвязные звуки, случайные наборы слов, ругательства и матрешину, вступая в извечный монистический диалог с громко включённым телевизором. Кажется, в психиатрии это называется синдромом Турета с элементами копролалии (непроизвольными выкриками обсценной лексики).
Идя по широкому коридору к лестнице, я вижу своих соседей, чьи имена я так и не выучил и даже не потрудился узнать. Вокруг витает кислый запах приготовленной недавно еды. И если нюхать эти ароматы на голодный желудок, то аппетит вполне может проснуться, но сейчас, когда я интенсивно сглатываю рвотные позывы, мне не до еды и вообще не до чего. Голова болит. Сам я вспотевший и сонный.
Человек не знает, чего он хочет. Он лишь может согласиться с каким-то из предложенных вариантов. А лучше, если этот вариант будет единственным, поскольку в таком случае исчезает самая возможность ответственности за своё решение.
Хранители – это группировка страшных беспринципных головорезов на службе у государства. По сути, они цепные псы, бешеные собаки, охраняющие своего кормильца в лице президента США. Что, однако, неверно, поскольку, хоть и не все, но их часть – это легендарные, могущественные, высшие силы, о которых традиционно говорят, что они подспудно управляют миром.
Хранители – это единственные супергерои, которые наконец поняли, что об их жалость и сострадание начинают попросту вытирать ноги. И поэтому, разозлившись, они решили эти ноги переломать и вырвать с мясом, не обращая внимания на крики и мольбы о пощаде.
Спускаясь по лестнице, я замечаю на втором этаже потрёпанную бытом женщину лет тридцати (по Бекбедеру: руки в говне, сердце в крови), неистово пытающуюся успокоить ревущую дочку, завёрнутую в розовую пелёнку (обывательская половая идентификация цветом). Женщина трясла девочку из стороны в сторону, вверх-вниз, но та всё не унималась и всё громче плакала. Женщина мычала, воспроизводя, видимо, мотив какой-то колыбельной, что, однако, нисколько не успокаивало ребёнка. Мычания были резки и вымучены и больше походили на грубые стоны или потуги человека с заклеенным ртом что-то произнести.
