Можно предположить, что я себя накручиваю. И – да, я накручиваю, но, даже и признавшись, не начинаю чувствовать себя лучше ни на грош, только всё более убеждаюсь в обратном – в том, ужасном, кошмарном, непостижимом:
Неужели оно так и есть, что это – не мой путь, что всю эту жизнь, всё это время я ошибался??? Шёл не туда… все эти годы заблуждался? Вспоминаю, сколько в памяти компьютера ещё храниться черновиков: несколько начатых романов, десятки рассказов, повестей, поэмы, стихи – всё не так? Всё напрасно? Все мои надежды? Все мои усилия, весь мой труд… сотни страниц, миллионы символов… десятки персонажей…
В какой-то миг я едва себя останавливаю от того, чтобы не удалить все файлы из памяти ноутбука. Не могу, просто нет сил с этим проститься навеки. В этих строчках, в каждой букве или запятой – весь я, даже если то не совершенно, всё в изъянах и кривости, вся моя жизнь… и если это исчезнет, то я исчезну вослед… без меня же всё это наследие продолжит существовать… вот он – мой роман разрушения – стоит на полке в шкафу… и судя по продажам: практически у полумиллиона таких же, как я, людей, он продолжит стоять, даже если я сейчас рассыплюсь в прах. Я зависим от моих сочинений, навсегда в их власти и под их игом. Они же освобождаются от моего патронажа в тот миг, когда я ставлю окончательную точку в их формировании. И Зершторену плевать, нравится он мне или нет. Он есть – и этим он велик. Я над ним уже не имею никой власти. Никаких прав. Никакого влияния. Есть он. И есть я. И пребывает он со мной из жалости. Из обязанности. Как сердобольное чадо, неволенное немощным родителем. И я ему благодарен. Кряхтя и отфыркиваясь.
Но мой дергающийся глаз зарится на всё то, над чем я пока всецело нависаю единоличной природой… во мне сменяются страх и неуверенность, я порой пытаюсь представить тот кошмарный момент, когда всё же решусь на уничтожение всего моего достояния – и паника тут же меня пробирает трясучкой и покалыванием в пенисе и ногах. Мне просто страшно ярко представить то, как я Гоголем истребляю свои тома. И просто не могу для себя уразуметь то, до какой степени был одержим, отчаян, растерян и дезориентирован в душевной смуте Николай Васильевич, если решился на такой радикальный переломный шаг – сжечь… и я встаю в тупик, когда пытаюсь представить чувства, которые на меня нахлынут горячей волной, когда альтернативно я всё же осмелюсь расстаться со своими прошлыми творческими опытами… Я стою перед пропастью, дуют отчуждённые, равнодушные ветры, темно и неуютно, повсюду рассеяна ненависть, злоба и чернота, ожидание бури. И я… стою над этой пропастью, пред обрывом, а позади – ничего… подо мною волны разбиваются об острые скалы… и если развернуться и отойти подальше от этой аллегории ледяной смерти, то… не будет никакого проку от того, буду ли маргиналом, зависнув, в недоумении пред выбором стоять продолжать на пике скалы… или уйду, пущусь в далёкий путь… и замёрзну, поскольку в мире осталась только эта скала. Только это бескрайнее серое море. Стальное тяжёлое небо. Бесконечный материк, полуостров, с коего нет выхода… Вот он ответ. Нет выхода. Невыносимая безнадёга. И ветер обдувает со всех сторон, и, беззащитный, ты, оставшись без прошлого, без души и защиты, открытый всяким нападкам и угрозам, беспомощный, растерянный, испуганный, не видишь ни в чём ни цели… ни смысла… ушедшая из-под ног почва… опора. И падаешь. Падаешь. Скорбящий в тягостной муке. В тоске.
