– Ты ни в чем не уверен, правда? – спросила Эсти, ущипнув меня за подбородок. – Смотрю тебе в глаза и вижу, что в тебе шевелятся сомнения, что на сто процентов ты не уверен… Унаи, я знаю, ты не согласишься с тем, что я тебе скажу. Ты не любишь, когда кто-то режет правду-матку, я знаю, что тебя это раздражает. Но поверь: Тасио Ортис де Сарате промыл тебе мозги. Ты стал легкой добычей, а твой собственный стокгольмский синдром не позволяет тебе этого увидеть. Они не должны были доверять тебе это расследование, у тебя всегда была нездоровая страсть к Тасио. Ты ведь и в полицию пошел из-за него: в свои двадцать лет вообразил, что способен распутать это дело. Мне про это рассказывала Паула, это была одна из твоих причуд, которые не слишком ее радовали. Боюсь, Тасио внушил тебе, что выбрал тебя не случайно, и в итоге ты движешься в том направлении, куда он тебе указывает. У него было двадцать лет, чтобы все хорошенько обдумать. Неужели ты правда думаешь, события этой недели – случайность?
– Не вмешивай Паулу во все это, – заметил я. – Она не имеет ничего общего с этой историей.
– А ты не вмешивай Энеко, он тоже не имеет с этой историей ничего общего.
– Похоже, все-таки имеет, Эстибалис. Твой брат как раз очень даже имеет.
– Неужели ты не понимаешь? Через двадцать лет ситуация повторяется: мне предлагается сдать моего брата. Так поступил Игнасио. Но я не Игнасио, и я этого не сделаю; я не сдамся, как он, перед первыми же доказательствами. Я постараюсь следовать по другим линиям расследования, как и следует поступить сестре.
Я встал, посмотрел вверх, чтобы глаза хоть немного отдохнули, и увидел пышную крону секвойи.
– Я все обдумаю в эти выходные, Эстибалис. Мне нужно немного передохнуть и сосредоточиться. Я откладывал наш разговор, но боюсь, что хороший следователь не станет и дальше тянуть резину. Я еще раз поговорю с твоим братом. Только поговорю. Но я обязан сообщить все эти сведения заместителю комиссара. Если бы подозреваемым был Герман, ты поступила бы так же. Мы не имеем права позволять личным пристрастиям себя ослеплять.
Эстибалис тоже встала, посмотрела себе под ноги, поддела ногой камешек, который отлетел далеко в сторону.
– Как ты сказал – личные пристрастия нас ослепляют? Любопытно, Кракен$/// Любопытно, что именно ты произнес эти слова.
И умчалась, стремительно, как ласка.
Интересно, она догадывается о том, что у нас с Альбой?
Витория,
февраль 1971-го
Виторианцы надолго запомнили тот день первого февраля: подобных снегопадов не было с начала века.
Снегоуборочные машины не успевали расчищать главные артерии города. Автовладельцы вставали на час раньше обычного, выходили с лопатами на улицы и выкапывали свои «Рено-12» и «Рено-600» из-под слоя снега толщиной в девяносто сантиметров. Затем, вооружившись бутылками со спиртом, пластмассовыми скребками и терпением, отскребали лед с ветровых стекол.
Доктор Урбина сидел у себя в кабинете, листая учебник по патологии молочной железы, довольный тем, что с утра было мало пациентов: многие отменяли визиты, не имея возможности добраться до клиники. Фелиса уже в третий раз перемывала свои инструменты; вынужденное бездействие сбивало ее с толку.
Внезапно чтение прервал телефонный звонок, и Альваро сам рассеянно поднял трубку.
– Кабинет доктора Урбина, слушаю вас.
– Доктор Урбина! – проревел голосище Хавьера Ортиса де Сарате. – Немедленно приезжайте! У жены начались роды.
«Тридцать две недели», – мысленно прикинул Альваро. Ему необязательно было сверять даты, вот уже многие месяцы он только об этом и думал.
– Именно сегодня? Боже… Рановато, даже для близнецов. Привозите ее в клинику, мы подготовим операционную, – ответил он, стараясь унять напряжение нервов.
– Вы меня не поняли, – отозвался промышленник. – Говорю вам: приходите срочно сюда, машины не могут проехать от бульвара Сенда, на дорогах метровый слой снега, грузовики из мэрии до сих пор ничего не убрали.
– Не беспокойтесь, я сам закажу машину «скорой помощи». Медицинский персонал подготовлен для таких ситуаций.
– Я им уже звонил, они все заняты. Много вызовов: кто-то поскользнулся, кто-то застрял… Вы обязаны приехать и помочь моим детям! – рявкнул Хавьер.
«Хорошо, – подумал Альваро. – Я согласен».
– А как… как роженица? – осторожно спросил он.
– Рожает. Визжит очень.
– Воды отошли?
– А я почем знаю? Я в этих делах не разбираюсь. Я думал, она сама все знает…
– Есть на полу прозрачная жидкость?
– Какая там прозрачная жидкость? Там кровь, очень много крови, вся кровать промокла… Это нормально при родах?
Доктор Урбина вскочил.
– Мы с медсестрой выезжаем. Не отходите от жены. Мы скоро будем.
Он надел пальто, сложил в саквояж необходимые инструменты и посмотрел на обеспокоенную Фелису, которая натягивала зимние сапоги.
