– Третий? Как такое возможно? – тихо проговорила она. Ни за что на свете ей не хотелось, чтобы хозяин дома занервничал, услышав новость.
– Похоже, во время беременности братья заглушали его сердцебиение – они были ближе к поверхности. Кажется, этот ребенок тоже в головном предлежании; если нам повезет, обойдемся без кесарева сечения, – проговорил доктор. Его беспокоило состояние матери; она потеряла много крови, и он не хотел рисковать, оперируя вне операционной.
Альваро подошел к Бланке и, убедившись в том, что она его слышит, тихо сказал:
– Бланка, у тебя будет тройня. Ты должна еще немного потужиться, третий ребенок уже почти вышел. Осталось немного. Скоро все кончится, обещаю тебе.
Он в последний раз осторожно прикоснулся губами к ее лбу. Фелиса делала вид, что ничего не замечает.
Третий мальчик, которого никто не ожидал и даже не придумал ему имя, родился через несколько минут.
Альваро потянул его за головку, осмотрел новорожденного – и на мгновение побледнел, забыв, что он врач, что он в особняке потомка рабовладельцев и что разъяренный муж колотит кулаками в дверь, требуя, чтобы немедленно пустили внутрь.
Урбино взял на руки ребенка, все еще привязанного пуповиной к матери, и показал Бланке, не в силах ничего произнести.
Этот малыш ни капли не походил на обоих братьев.
Бланка и Альваро в ужасе замерли, не зная, что делать. У ребенка была густая рыжая шевелюра, в точности такая, как у доктора Урбины. А Хавьер Ортис де Сарате грозился тем временем выломать дверь.
8 августа, понедельник
Я был в скверном расположении духа. Продумав все выходные над тем, как быть с братом Эстибалис, решил действовать так, как указывает профессиональная этика, пусть даже лично мне это будет непросто. Даже если я потеряю Эсти.
Мне не хотелось проводить выходные в Витории, и я уединился в Вильяверде, убежав от шумной и фантасмагорической атмосферы, в которой чувствовал себя марсианином. Убежав от неловкости, которая не давала мне спокойно общаться с друзьями из общей тусовки. Убежав от бессонницы во время выходных, завершающих шумную праздничную неделю.
К счастью, жара отступила, температура в воскресенье упала чуть ли не до пятнадцати градусов, и все вздохнули с облегчением.
Герман и Мартина приехали к дедушке на обед под предлогом того, что хотели передать мне угощение с праздника Белой Богородицы – невероятно вкусный десерт с клубничным муссом, сливками и поджаренным безе, который я ел каждый год. Я молча поблагодарил их за эту поддержку, обещавшую хоть немного помочь мне воспрянуть духом, а Мартина рассказывала, что после химиотерапии ее наконец выписали, и ей не нужно было посещать врача в ближайшие шесть месяцев.
– Может, вам поехать куда-нибудь в августе, отпраздновать это дело? – предложил я. – Поезжайте туда, где действительно прохладно и очередная волна жары, от которой плавятся тротуары, вас не настигнет.
На самом деле мне хотелось, чтобы они оказались подальше от ежедневного ужаса, угнездившегося в Витории, подальше от праздников, от постоянной угрозы, висевшей над всеми нами, пока преступник не будет пойман.
– Возможно, мы так и сделаем, Унаи, – кивнул Герман, оценив идею. – А может, тебе тоже с нами поехать?
«Я не могу, – подумал я. – И ты отлично это знаешь».
– Неплохая мысль, – соврал я. – Можем вернуться к ней после праздников.
Я понимал, что в понедельник рано утром мне не следовало выходить на пробежку. Что улицы будут принадлежать не мне, а пьяницам и запоздалым любителям свободного секса. Но превыше прочих соображений не выносил мысли, что мы с Альбой будем разделены, не выносил холодности, к которой нас обязывала ее должность, когда она общалась со мной у себя в кабинете.
Надев легкую толстовку с капюшоном, я выбежал из подъезда на площадь. Было все еще темно и прохладно. Я бежал, готовясь к встрече зари во всех смыслах этого слова[47].
Побегал по пешеходным улицам, обогнул Средневековый квартал, стараясь держаться подальше от мест, где днем играл оркестр, и устремился по бульвару Флорида, оставив справа от себя парк, чьи толстые стволы и густые кусты защищали от нескромных взглядов лежащие на земле пары, которые познакомились полчала назад и стремились подарить друг другу настоящую любовь.
Через полчала я почувствовал себя идиотом, достаточно пафосным, чтобы в мои годы носиться с такими глупостями, поэтому в отчаянии повернул в районе дома Де-лас-Хакекас в самом начале бульвара Фрай-де-Франсиско-де-Витория. Белые атланты, державшие балконы, воздевали руки над головами, лица же их изображали страдание. У меня тоже болела голова от бесконечных размышлений, от мозговых штурмов, от невозможности приблизиться к цели.
