Я прикусил ей мочку уха, которая тоже пылала, и провел рукой по равнобедренному треугольнику, в который превратились ее бедра. Вернул задом, так что кончик моего члена, окутанный сумерками, уперся ей в спину, затем придвинул его к промежности, подвигал рукой, пока не извлек нужные мне соки, затем засунул пальцы ей внутрь. Я чувствовал, как трепещет ее плоть, и больше уже ничего не ожидая, проник в нее до самой глубины. Альба откинула голову, не в силах двинуться с места: я снова прижал ее руки к стене, образовав крест. Затем ухватил за подбородок, повернул лицо и припал к ее жаждущему поцелуев рту, из которого доносились тихие стоны, слившиеся с моими.
– Черт, как же классно ты все делаешь, Унаи. – Мне показалось, что она подмигнула.
Героями мы не были, соитие продлилось недолго – мы слишком сильно хотели друг друга и кончили одновременно. А затем – только мое прерывистое дыхание ей в ухо, объятия Кракена, сжимающие тело женщины, которая разрушила все мои схемы менее чем за две недели и с которой у меня только что был потрясающий секс в старом и темном подъезде.
– Кажется, траха с такими видами у меня еще не было – прошептала Альба с полуулыбкой. И сжалась в моих объятиях, словно умоляя обнять ее еще крепче.
– У меня виды были получше: помимо площади, я любовался еще и твоей спиной, – улыбнулся я, положив голову ей на плечо.
– Светает. – Она кивнула на окно, как будто это не было очевидно.
– Время зари.
– Ты не пригласишь меня к себе?
Все, конец чарам.
– Если ты настаиваешь, я тебе уступлю, но я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, – ответил я немного раздраженно, ослабляя объятия. Зачем лгать?
– Хорошо, – сказала она равнодушно, словно ответ был ей не важен. Поправила штаны, спортивный лифчик, майку и толстовку. Меня она словно не замечала.
Не обернувшись, накинула капюшон и вышла на улицы утренней Витории. Чуть пригнула голову и побежала, как настоящий бегун, который не отказывается от своих привычек даже во время праздников.
Она захлопнула дверь у меня перед носом, и шум отдавался долгим эхом, а я смотрел в пустоту, стоя в темном подъезде в спущенных до колен штанах.
«Ты идиот, Унаи», – сказал я себе.
Поднялся по лестнице до третьего этажа, открыл дверь и осмотрелся. Как мог я приглашать ее к себе? Разве можно показывать кому-то, как выглядит моя жизнь на самом – деле?
«А как она выглядит, Унаи?» – спросил я себя впервые за долгое время.
Только сейчас я понял, как сильно вымотался.
И что прежнюю страницу так и не перевернул.
Повсюду фотографии Паулы, заключенные в рамки. Фотографии Паулы в коридоре, на подставке для телевизора, на столике справа от кровати… Я уселся на матрас и взял одну из них. Снимок УЗИ моих детей. Изображение цвета сепии, на котором можно было различить нос, точно такой, как у меня, губы такие же, как у Паулы, ручки, которые должны были после родов схватить меня за палец…
Я чувствовал себя ужасно: грязный, потный, пахнущий быстрым трахом и нашими общими соками. Залез в душ и только сейчас это понял. Прошлое никуда не делось, Герман был прав. Я себя обманывал. Вышел из душевой кабины мокрый, в ошметках пены, даже не вспомнив о полотенце; вернулся в гостиную и впервые увидел свой дом чужими глазами: это было святилище. Святилище, посвященное Пауле и моим детям.
В ужасе я повалился на диван, намочив обивку. Впервые взглянул на свою квартиру, где, как мне казалось, успешно выздоровел, опытным глазом профессионального психолога.
Я выстроил свой собственный
Я не из тех, кто легко поддается приступам ярости и швыряет вещи, особенно если заплатил за эти вещи благодаря опасной работе с надбавкой за постоянный риск, хотя признаюсь, что едва не стал одним из маньяков-разрушителей. И все-таки я понимал: семья, которая когда-то у меня была, такого не заслуживает.
Сдерживая ярость и слезы, я вытащил из-под кровати пустую коробку и сложил в нее все фотографии из прошлой жизни. Надо продолжать жить. Пересечь эту черту. Позволить прошлому стать прошлым. Дать им уйти.
Я нашел толстый маркер, заклеил коробку и надписал: «Паула и дети». Побрился, еще раз сполоснулся в душе, оделся, позавтракал и спустился на парковку. Коробку с фотографиями я поставил в багажник «Аутлендера». Пусть собирает пыль на чердаке дедушкиного дома в Вильяверде.
В офис в Лакуа я явился в собачьем настроении, вялый и мрачный, не желая никого видеть и ни с кем говорить. Поднялся прямиком в свой кабинет и принялся заполнять старые отчеты.
В дверях показалась длинная рыжая челка Эстибалис. Затем вошла она сама – тихонько, явно намереваясь прощупать почву. Мигом заметила, что на плечи мне давит еще один груз, не только различие в наших мнениях насчет ее брата.
Подошла ко мне, пристально посмотрела в глаза. Думаю, она знала меня достаточно хорошо, чтобы сообразить, что не стоит подбрасывать дрова в огонь.
– Ты слышал про Тасио?
– А что я должен был слышать про Тасио?
