Было пять вечера, когда мы с Эстибалис направились на Дато. Последний парад блуз пользовался наибольшей популярностью: это был день гуарро[51].
Звуки оркестра послышались ровно в назначенный час. Первая бригада, «Бересиак»[52], двинулась от Постас. Впереди ехал старый грузовик, оформленный по мотивам праздника; из него зрителей, следовавших за процессией по обе стороны улицы, щедро осыпали мукой.
В считаные минуты улица Дато наполнилась запорошенными мукой пешеходами, тротуар был покрыт белым. И не только тротуары: даже стволы магнолий и крепкие деревянные скамьи – и те были в муке.
Нам с Эсти пришлось делать усилие, чтобы не заразиться царящей беззаботностью. Мы знали, что вокруг прячутся агенты в форме и в штатском, следящие за самыми знаковыми местами города, отчасти чтобы успокоить нервозность горожан, которые при виде полицейских будут чувствовать себя на собственных улицах чуть более уверенно.
Телевидения и прессы тоже было больше обычного. Складывалось впечатление, что праздники Белой Богородицы внезапно заинтересовали всех поголовно; операторы и репортеры сновали туда-сюда со своими микрофонами, готовые взять интервью у любого, у кого имелось хоть какое-то собственное мнение – пусть даже нелепое или туманное – относительно личности убийцы. Улицы в центре города были заставлены микроавтобусами СМИ, которые парковались даже в неразрешенных местах, что предполагало дополнительную работу для подразделений безопасности дорожного движения.
Вслед за «Бересиаком» прошли «Правнуки Селедона», «Хаторрак» и «Десигуалес». Парад длился меньше часа, но после него улицу Дато словно покрывала тонкая белая ткань, а настроение горожан, наблюдавших за зрелищем, заметно улучшилось.
Между мной и Эстибалис повисло неловкое молчание. Мы проследовали по Дато; толпа растекалась по Генерала Алава и Сан-Пруденсио. Когда же прибыли на площадь Ковчега, моим глазам предстало зрелище, от которого мороз пробежал по коже.
У подножия статуи Путника была расстелена белая простыня. Толпа, обтекавшая ее с двух сторон, чтобы не наступить, будто ничего не замечала.
– Ты видела? – спросил я Эсти. Горло у меня пересохло от волнения.
– Думаю, это мрачные шуточки блуз: такое впечатление, что под простыней очертания тел.
– Давай-ка оцепим площадь и откинем простыню. Надо сделать все так, чтобы люди ничего не заметили.
– Ладно, попытаемся. – Эстибалис повернулась и позвала патруль.
Вскоре мы оцепили все подступы к площади Ковчега с улицы Дато и Сан-Пруденсио, узкого переулка Ковчега, а также выходы на площадь из книжной лавки и магазина «J.G.».
Я не сводил глаз с очертаний человеческих тел под простыней, и с каждой минутой мне становилось все более не по себе.
– Надеюсь, это манекены. Не думаю, что там люди: за все это время они не шелохнулись.
Эстибалис покосилась на простыню и легким кивком дала понять, что нервничает не меньше моего.
– Пора действовать, – сказала она. – Если это трупы, надо позвонить судье, судмедэксперту и криминалистам.
Эсти подошла к простыне, протянула мне пару перчаток, и мы осторожно приподняли уголок, самый дальний от огромных ног Путника.
Первое, что мы увидели, были цветок эгускилора и лысая голова мужчины, присыпанная мукой. Белая мучная пыль не давала рассмотреть черты лица, и человек казался безымянной куклой, которую не успели раскрасить.
Эсти неподвижно смотрела на эту голову, и на лице ее обозначалось все более заметное изумление.
– Не может быть, – тихо проговорила она.
– Что случилось, Эсти?
– Не может быть, – повторила она. Руками, обтянутыми перчатками, взяла голову лежащего человека и повернула ее, чтобы рассмотреть затылок.
На затылке, лежащем на земле и не присыпанном мукой, ясно виднелось вытатуированное слово «эгускилор».
– Это брат! – крикнула Эсти, наклонилась и обхватила его руками. – Это же мой брат!
Крик пронесся над нашими головами. Вокруг оцепленного пространства послышались и другие голоса: люди кричали от ужаса и неожиданности.
Я схватил Эсти за руки, стараясь ее сдержать.
– Мы пока не знаем, Эстибалис. Пока не знаем. Возьми себя в руки; это труп, мертвое тело. Нужно дождаться судью и судмедэксперта.
– Это он, Унаи! Это он! Ни у кого нет такой татуировки, это мой брат, – вопила Эсти. Она принялась целовать его в лоб. Ее слезы смешивались с мукой, покрывавшей мертвое лицо.
– Эсти, отойди от него. Ты оставишь на теле свои следы. Идем, я с тобой, – прошептал я ей на ухо, стараясь оторвать ее от тела. – Давай же, Эсти. Посмотри на меня. Дыши глубоко.
Я заставил ее посмотреть мне в глаза и дышать вместе со мной. Мы оба не замечали, что люди вокруг нас поднимают мобильные телефоны над головой и делают фото, которые через несколько секунд облетят весь мир.
Мы словно оказались внутри реалити-шоу. Или были подключены к камере, которую невозможно выключить.
Вскоре пришел судья Олано; зарегистрировал смерть мужчины и женщины, также усыпанной мукой. Появилась суд-медэксперт, зарегистрировавшая подробности смерти, которые на первый взгляд выглядели так же, как в предыдущих случаях, за исключением муки, запорошившей лица.
