– Да потому, что у бедняги его не было. Паспорта не было. Впервые в жизни столкнулась с чем-то подобным: парню почти двадцать лет, родился в наших краях – и прибыл без единого документа… Получить его семейную историю я не смогла, но достаточно было его увидеть, когда он только приехал в Памплону и записался в академию, чтобы понять, что он из проблемной и малообеспеченной семьи. Ему хотелось учиться, получить образование, которое никто не удосужился ему дать. Поймите, я не имела права быть злой ведьмой, которая этому помешала бы. Подозреваю, что он пришел в Академию Хемингуэя, обойдя все образовательные учреждения Памплоны, и везде первым делом просили предъявить паспорт. У меня не было сил ему отказать, и я ни в чем не раскаиваюсь. – Она склонила голову, как девочка, пойманная на вранье.
– А можете устно описать внешность Нанчо Лопиданы, чтобы мы поняли, что речь идет об одном и том же человеке?
– Вначале, когда только появился, он был слишком уж полный, хотя с годами заметно похудел. Худоба ему, признаться, очень шла, укрепила уверенность в себе, сделала более доверчивым и открытым. Он не был высоким, как мой сын; думаю, рост у него был где-то метр семьдесят с небольшим. Не высокий, как вы, сеньор, не маленький, как вы, сеньорита, что-то среднее. Зато волосы, как у вашей напарницы, рыжие. В речи у Нанчо проскальзывало много местных деревенских словечек, от которых он избавился за время учебы. Пришлось постараться, чтобы парень не выглядел неотесанной деревенщиной. Поработали мы и над почерком: поначалу он писал крупными буквами, как первоклашка. Но он был невероятный любитель чтения. После того как я рассказала ему историю про знакомство моего деда с Эрнестом Хемингуэем, он принялся читать все его книги, отправился в кафе «Ирунья», где частенько бывал Хемингуэй… Так и вижу этого мальчика, а под мышкой – «По ком звонит колокол». Говорил, что мечтает стать редактором, чтобы переписать то, что другие написали под воздействием случайного импульса. Эти его слова показались мне очень любопытными. Он был взрослый ребенок, весьма зрелый и ответственный для своего возраста. Не любить его было невозможно.
– Можете рассказать о Нанчо что-нибудь еще? Где он жил, пока учился в академии?
– В студенческом общежитии на улице Амайя. Это тоже в старом городе, в нескольких улицах отсюда.
Она подала нам папку, чтобы мы переписали адрес, указанный как место его фактического проживания.
– А не знаете, что он делал после того, как сдал экзамены, какие у него были планы? – спросил я.
– Планы? Разумеется, учиться дальше, сдавать вступительные экзамены в университет и заниматься гуманитарными науками. Он очень любил историю. Но у нас не был допущен к экзаменам. Я так и не поняла, в чем дело, если учесть одолжение, которое я сделала, закрыв глаза на… паспорт. Иногда проникаешься симпатией к отдельным ученикам. К сожалению, я так и не узнала, что с ним было дальше. Не знаю, сдал ли он экзамены где-то в другом месте или изменил планы и пошел сразу в университет.
Она посмотрела на часы и встала: пора было отпускать оставшихся троих учеников. Мы помогли ей опустить тяжелые и кое-где заржавевшие жалюзи. Я с удивлением спрашивал себя, каким образом существо весом в тридцать кило способно ежедневно в течение всей своей долгой жизни открывать и закрывать эти жалюзи, явно в три раза тяжелее.
– Если найдете Нанчо, передайте ему привет от Академии Хемингуэя. Вдруг он чего-то все-таки добился в своей жизни. Он этого заслуживал.
Мы с Эсти неловко переглянулись и попрощались со старушкой.
– Уже темно, пора в Виторию, – сказала Эсти, когда мы прогуливались по мощеным улицам старого города.
– Если хочешь, возвращайся. Раз уж я в Памплоне, хочу еще побыть тут и переночевать в пансионе.
– Тогда и я останусь.
– Эсти, я собираюсь ночевать в хостеле для студентов, если там есть свободные комнаты в разгар сезона. Мне нужно немного отдохнуть и побыть вдали от Витории. А у тебя есть кто-то, кто ждет тебя сегодня вечером. Не дури. Возвращайся. Завтра рано утром сяду на автобус и тоже приеду.
– Хочу поискать следы этого удивительного Нанчо. Теперь мы знаем, что он реально существует. Так что решено: остаемся оба. Где, ты говоришь, этот твой пансион? – Она открыла гугловские карты.
– На улице Амайя, возле рынка, – сказал я, закатив глаза.
Пансион занимал несколько этажей здания в неоклассическом стиле, расположенного в центре города. Внутрь вела узкая дверь с крутой лестницей, непригодная для людей на костылях; стены были увешаны черно-белыми фотографиями с конкурса двойников Хемингуэя. В этом городе было почти невозможно абстрагироваться от некоторых реалий. Мы подошли к ресепшену, где нас встретила натянутой улыбкой печальная девушка с растрепанной челкой.
– Американцы, австралийцы? – начала она.
– Мы ваши соседи, из Витории, – ответила Эстибалис. – Можно поговорить с хозяином или хозяйкой?
– Конечно. Это мой отец. Он придет рано утром. Могу я чем-то помочь?
– У вас найдутся две свободные отдельные комнаты? – спросил я.
– На сегодня есть только «Второе февраля».
