Вот так в песне перечислялись все живые существа, каждому из которых воздавала последнюю почесть скупая барабанная дробь, пока не пришел черед родиться из-под пальцев бога, пройти по земле и умереть человеку. Потом наступила могильная, пронзительная тишь, и, уставившись на пламя костра, Майяри заплакал, уже не сдерживая слез. Собравшиеся не сводили с него глаз, и, когда вздымалась его грудь, все испускали такой же тяжкий вздох, будто горе короля было их горем. Страх перед колдуном прошел, и Низкие Сонанке оплакивали теперь человека, которого они знали, любили и даже возвысили, хоть и не был он их крови, их племени. И, почувствовав от всего этого великое облегчение, покойный спустился с другого склона холма, подошел к своей хижине и увидел, что к нехитрому его добру никто не притронулся, чего он весь день опасался, лежа в могиле: Целыми и невредимыми остались мушкет, пороховница, котомка, вещий браслет и пояс, блеснувший в лунном свете пряжкой, когда он накидывал его на бедра. Тут сзади к нему подбежала соседская собака и, запрокинув морду, завыла так, как воют звери, почуяв Тень. И тут поднялся, захватил весь королевский холм оглушительный шум, со всех сторон неслось: «Оставь нас в покое, оставь живых в покое!» Этот крик погнал его прочь со своего двора, и он быстро достиг саванны, в которой хозяйничали ночные звери. У него оставалось три дня, чтобы посетить дорогие его сердцу места, прежде чем отправиться в потусторонний мир. Но его глубоко задели, оскорби ли людские крики, они ранили, как те камни, что недавно летели в него, и, сбросив с себя прах этого света, наш герой сразу ступил на тропу, ведущую к пещере мертвых, до которой добрался чуть свет, за миг до первого луча солнца.
Вниз, в самое чрево земли, вели сглаженные несметными поколениями ступени винтовой лестницы, тьма густела, становилась осязаемой, проникала в горло вязкой черной жижей. Еще ниже ступени обрывались у входа в следующую, такую же, как верхняя, пещеру с высокими покатыми, будто церковными, сводами; она, будто женское лоно, была скрыта в толще скалы. Он вошел в нее и оказался на таком же, как там, на земле, выступе такой же горы; правда, не небо, а каменная твердь простиралась над ветвистыми, бесконечно древними баобабами; то были подобия земных деревьев, и произрастали они на самой границе того и другого света, как утверждали Низкие Сонанке. Все естественные земные цвета едва виднелись сквозь легкую сероватую пелену. Пелена эта была гораздо тоньше, чем та дымная мгла, что спускалась днем на Гваделупу, — правда, спускалась ли или еще должна спуститься, он толком уже не знал. Жан-Малыш в замешательстве помял в руках клочок травы: трава была такой же нежной, как и та, земная. Невольно улыбнувшись, он спустился с горы и направился к деревне короля. У входа в деревню, у небольшого озерца, из которого женщины брали воду, паслись голубые коровы; уже без удивления узнавал он деревья, тропинки, рощицы, возвышавшиеся за хижинами с резными дверными проемами; да, правы были старики: подземный мир — точное подобие земного, только он окутан вечной туманной дымкой…
У подножия холма на нижних ветвях фигового дерева висели, будто сохнущее белье, синие саваны, в какие облекают мертвых. Самый большой из них принадлежал, как видно, совсем древнему покойнику: материя почти совсем выцвела, истлела от незримых прикосновений времени. Жан-Малыш накинул его на плечи и вошел в деревню мертвых; первым, кого он встретил, был юноша, убитый копьем лет двадцать тому назад во время войны с Пожирателями. Покойный сидел возле своей хижины в глубоком раздумье, обхватив лоб руками. Заслышав шаги Жана-Малыша, он тяжело, точно старый муфлон, поднял голову и взглянул на пришельца глазами, подернутыми тонкой серебряной пеленой, полными тьмы и одержимости.
— Здравствуй, — рассеянно произнес он, — привет тебе, пришедший издалека…
— Здравствуй, — вздохнув, ответил Жан-Малыш.
— Почему ты на меня смотришь так, будто мы встречались при жизни, чужестранец?
— Я носил тебя на руках, — сказал Жан-Малыш.
— А как тебя зовут, чужестранец?
— Я знал твоего отца и отца твоего отца, — продолжал Жан-Малыш, — я нянчил тебя, танцевал на твоей свадьбе и хоронил тебя…
— Очень жаль. У тебя доброе лицо, и голос твой ясен и правдив, но если мои глаза и видели тебя там, наверху, а уши слышали, то я не унес об этом воспоминаний под землю; прости меня, чужестранец, и иди своей дорогой…
