– Святая Екатерина сказала мне, что я получу помощь; и не знаю, буду ли я освобождена из тюрьмы или, когда меня будут казнить, произойдёт какое-то смятение, которое позволит меня освободить. Думаю, что будет одно из двух. И чаще всего мои Голоса говорят мне, что я буду освобождена через великую победу. И потом мои Голоса говорят мне ещё: Переноси всё доброй волей, не огорчайся твоим мученичеством, ты придёшь под конец в Царствие Небесное. Вот это мои Голоса сказали мне просто и безусловно, то есть без ошибки. И я называю мученичеством страдания и невзгоды, которые терплю в тюрьме. И не знаю, буду ли страдать ещё больше, но полагаюсь в этом на Господа.
(Мне непонятно, как можно согласовать с теорией о том, что Голоса были выражением её собственных желаний, это явное трогательное старание перетолковать то, что ей открывается.)
Тут они переспросили, уверена ли она, что попадёт в рай.
– Твёрдо верю, как мне это сказали мои Голоса, что я буду спасена, – так же твёрдо, как если бы я уже была там.
Ей сказали, что этот ответ (лишённый того смирения, от которого некоторые из них «никогда не поднимали глаз от земли») «имеет большой вес».
– Действительно, я считаю его великим сокровищем.
Думает ли она, что не может совершить смертный грех?
– Ничего об этом не знаю и полагаюсь на Господа.
Они ушли завтракать в сознании, что поймали её на гордыне. Но когда они, подкрепившись, вернулись в тюрьму, она сказала, не дав им открыть рот:
– Относительно уверенности в том, что я буду спасена, – вот как я это понимаю: при условии, что я сдержу обеты, которые я дала Господу, то есть сохраню девственными тело и душу.
Считает ли она, что ей нужно исповедоваться?
– Не знаю, грешила ли я смертельно; но думаю, что если бы я была в смертном грехе, святая Екатерина и святая Маргарита тотчас оставили бы меня. И считаю, что нельзя достаточно очистить свою совесть.
Тогда они стали доказывать ей, что она совершала смертные грехи.
Не хулила ли она Бога в тюрьме?
– Нет!
Не смертный ли грех предать смерти пленного, имеющего право себя выкупить?
– Я этого не делала.
«Делала», – настаивали они и сослались на историю с Франке д’Аррасом.
– Я не препятствовала его казни, раз он этого заслужил и признал себя убийцей, разбойником и изменником.
Дала ли она денег тому, кто взял в плен Франке?
– Я не начальник монетного двора и не казначей королевства Французского, чтоб платить деньги.
Тогда они предъявили ей целый список смертных грехов:
«Она атаковала Париж в праздничный день – взяла себе кобылу епископа Санлисского – прыгнула с башни в Боревуаре – носила мужскую одежду – допустила смерть Франке д’Арраса».
Она ответила по пунктам:
Относительно приступа на Париж: «Я не думаю, что это смертный грех; а если да, то это касается Бога и на исповеди священника».
Относительно кобылы: «Я твёрдо верю, что это не был смертный грех перед Господом».
Боревуар она сама считала своей самой слабой минутой: «После прыжка я исповедалась и просила прощения у Господа и получила прощение от Господа. И считаю, что я поступила не хорошо, но поступила плохо. Я знаю, что я получила прощение, потому что мне это сказала святая Екатерина, после того как я исповедалась. И исповедалась я по совету святой Екатерины».
Очень ли она себя наказывала, когда каялась?
– Большую часть своего наказания я несла на себе страданиями, которые я себе причинила, упав… Был ли это смертный грех, я не знаю, но полагаюсь на Господа.
Наконец о мужской одежде: «Раз я это делаю по повелению Господа и для того, чтобы Ему служить, я не считаю, что делаю плохо. И когда Господу будет угодно повелеть, эта одежда будет тотчас снята!»
Процесс вступает в решающую фазу. На следующий день, 15 марта, они начинают требовать от неё, чтобы она предоставила Церкви судить о её видениях и покорилась бы её решению. Церкви – это значит им, законно учреждённому инквизиционному трибуналу.
– Пусть церковные люди посмотрят и разберут мои ответы и потом пусть мне скажут, есть ли в них что-нибудь против христианской веры: благодаря моему Советуя сумею сказать, как это на самом деле, и потом скажу, что узнаю об этом через мой Совет. Но если там есть что-нибудь плохое против христианской веры, которую заповедал Господь, я не хочу за это держаться и была бы очень огорчена, что пошла против веры.
Тогда они стали долго и подробно объяснять ей, что она должна не просить совета у торжествующей Церкви, которая на небе, а подчиниться той Церкви, которая установлена Богом на земле, – воинствующей Церкви, представленной законной иерархией (т. е. в данном случае епископом Бовезским и викарием инквизитора, который является делегатом Святого Престола).
– Сейчас я вам ничего другого не отвечу, – сказала она.
Огласив этот вопрос во всём объёме, они на время оставили его. Они перешли к её попыткам бежать, которые с точки зрения инквизиционного права сами по себе являлись преступными. Она ответила откровенно:
– Никогда и нигде не было того, что я была в плену и не хотела бежать.
И, отвечая на их вопросы относительно попытки бегства из Болье, добавила:
