Но ещё больше этой церкви она любила маленькую Бермонскую часовню, стоящую на поляне среди леса над Гре. Крестьяне из Домреми обычно ходили туда на богомолье по субботам, и Жаннетта добилась для себя маленькой привилегии: ей давали нести свечи. Но и в другие дни, «когда её родители думали, что она в поле», она часто оказывалась там. От того места в Гре, где стояла старая церковь, которую знала Жаннетта, туда нет и получаса ходьбы. Дорога почти сразу довольно круто идёт вверх, и если, поднявшись, оглянуться назад, то деревни внизу, зелёный простор лугов и холмы того берега видны как на ладони. Потом дорога вьётся между полями, прежде чем углубиться в лес. Ещё и сегодня можно сходить и вернуться, не встретив ни души, неуслыхав ничего, кроме птичьего пения, шелеста листьев и, может быть, отдалённого благовеста, доносящегося снизу. На границах Лотарингии этот благовест, который так любила Жаннетта, – совсем особый: настоящий перезвон, какого будто не бывает нигде больше на Западе. В этой маленькой, совсем простой и очень светлой часовне, вокруг которой шумят ели, Жаннетта становилась на колени перед статуей Божией Матери и перед древним романским, (в её понимании, как говорят, даже византийским распятием) в глубине над единственным окном, откуда оно господствует над всем. Всё так тихо, так необычайно светло – и вся мировая трагедия присутствует здесь в опущенной голове и в растянутых тонких желтовато-белых руках Распятого. Когда руки Жаннетты станут прикручивать к столбу на рыночной площади в Руане, она, прося принести ей «изображение распятого Господа», будет помнить, конечно, об этом изумительном бермонском распятии. И нигде больше биение сердца Жаннетты не чувствуется так, как здесь, у пронзённых окровавленных ног её «единственного верховного Царя».
Одна из её крёстных матерей (их у неё было несколько), Жанна Тьесселен, заметила, что эта девочка никогда не божилась и в крайнем случае говорила только: «Да, непременно!» – «Sans faute!» Местный священник Гийом Фронте находил, что это «лучшая христианка в приходе». Встречая его и прося у него благословения, она обычно становилась на колени; мессир Фронте смотрел при этом прямо в корень дела и вздыхал: «Если бы у неё были деньги, она отдавала бы их мне, чтоб я служил обедни». Денег у неё, можно сказать, не было, но по словам тех, кто знал её девочкой, она «раздавала всё что могла», – черта, которая останется у неё на всю жизнь. Церковному служке она дарила немного шерсти, с тем условием чтоб он исправно звонил в колокола; когда же он по лености не звонил в них вовсе, она, по его словам, обрушивалась на него с горькими упрёками (существует ряд указаний, что колокольный звон помогал ей слышать её Голоса).
«Добрая, простая и мягкая», – говорит про неё Овиетта и рассказывает, что любила спать в одной постели со своей старшей подругой (как впоследствии в Орлеане любила спать с ней в одной постели маленькая Шарлотта Буше). Она бегала ухаживать за больными детьми, и впоследствии, когда её уже давно не было на этой земле, стареющие люди вспоминали девочку-подростка, когда-то склонявшуюся над их изголовьем.
Добрая, мягкая, простая, – говорят про неё в разных вариантах и другие свидетели из Домреми; такой же осталась она и в памяти народа в Орлеане («одна доброта, одна кротость», по «Мистерии Осады»). Это так ярко выступает во всём её образе, что у нас Константин Леонтьев даже, кажется, без очень подробного её изучения увидал в ней «ангела доброты».
Когда она уже «пришла во Францию», люди, видевшие её непосредственно, замечали, что она, «страшно любя лошадей», умела мигом успокаивать самых «свирепых» из них, в полной уверенности, что ей они ничего не сделают. И людям всегда казалось, что всевозможная четвероногая и пернатая тварь вообще льнёт к этой девочке, «лучше которой не было в обеих деревнях» (Домреми и Гре), по наивному выражению её крёстной матери Беатрис Этеллен. Самые характерные более или менее достоверные предания о ней – именно об этом: тут и пение петухов в ночь, когда она родилась, и особая деликатность хищных зверей, «которые никогда не трогали скот её родителей», и «птицы лесов и полей, прилетавшие к ней, как ручные, есть хлеб у неё на коленях», и позднее опять белые птицы, садившиеся ей на плечи в шуме сражений. В самом Домреми до последнего времени сохранилась легенда, в XV веке нигде не записанная: из Домреми в Вутон (где её старший брат Жакмен, женившись, жил своим хозяйством начиная с 1419 г. – очевидно, на земле, принадлежавшей их матери) Жаннетта обычно ходила лесной тропинкой, сокращающей путь; и когда она входила в лес, птицы слетались к ней и с пением летели за ней всю дорогу, пока она не подходила к деревне; там они рассаживались на опушке и терпеливо ждали её возвращения, чтобы тем же способом провожать её назад в Домреми. Тропинка эта и зовётся на местном наречии «Sentier des Avisse-lots» – «Тропинка пташек».
