Но может быть, ей и не читали Жерсона, а, напротив, Жерсон в этом случае, как и в стольких других, почерпнул свои формулировки из «настоящей мудрости простых христиан», из сокровищницы народных ощущений и выражений. Как бы там ни было, то, что Жерсон излагал и объяснял для детей, – это и было то самое, чему учили Жаннетту: Отче наш, Ave Maria, Символ Веры, десять заповедей.
И плоды народной веры, не подвергшейся схоластическому извращению, получались однородные у семьи Шарлье в Жерсоне, как и у семьи д’Арк в Домреми. «За правду и за справедливость нужно бороться до конца; чтобы не потерять своей души, нужно презирать возмущение фарисеев и целиком довериться Богу»; в этой фразе Жерсона – вся программа жизни Жанны д’Арк.
В эту первую четверть XV века множество людей обуревали религиозные терзания, видения ада и панический страх перед дьяволом; их потрясала проповедь о грядущем Антихристе в духе испанского доминиканца Висенте Феррера, с танцем смерти и с процессиями самобичевалыциков. Но всё это было совершенно чуждо тому духу, который ещё веял в поместной галликанской Церкви. Жерсон никогда не был автором «Танца смерти», который ему хотели приписать. Зато он однажды написал письмо Висенте Ферреру, очень вежливое, но называвшее «дураками» толпы, бежавшие за испанским проповедником; Новый Завет, писал Жерсон, есть завет любви, и нет оснований драть себе тело «до крови».
Жанну вообще невозможно вообразить бичующей себя «до крови». Люди безумели от страха потому, что потеряли непосредственное ощущение присутствия светлых сил, которое оказалось подменённым абстрактной рационалистической схемой; у Жанны же всё отношение к Богу соткано из света, и ощущение светлого присутствия было у неё таково, что дьявола она совсем не боялась.
Эта просветлённая любовь и надежда на Бога невольно связывается с именем св. Франциска. И соблазнительно думать, что Франциск был, может быть, кровно связан с родной деревней Жаннетты: существует версия, что его мать происходила из дворянского рода Бурлемон, пришедшего в Прованс из Шампани; и именно роду Бурлемон принадлежала южная половина Домреми. Но, кажется, эта версия о полуфранцузском происхождении Франциска возникла гораздо позже, и Жаннетта вряд ли слышала о ней.
Зато духовный мир Жаннетты действительно мог легче всего воспринимать именно францисканские черты, то, что было во францисканстве наиболее просветлённого. По рассказу Челано, Франциск тоже постоянно ощущал «ангелов, идущих с нами, и любил их особой любовью»; и характерно, что он особенно чтил архангела Михаила… «Мой нотариус – Христос, мои свидетели – ангелы» – эту фразу, приписываемую св. Франциску, могла бы сказать Жаннетта. Как Св. Франциск шёл с веселием, с песней по дорогам Умбрии, радуясь всему, что создал Бог, так и она всю жизнь являлась перед людьми «со смеющимся лицом», и даже, когда её держали в цепях днём и ночью, она слышала голос, говоривший ей: «Будь весела лицом». И как последовательница Франциска, святая королевна Венгерская Елизавета, она терпеть не могла тех людей, которые «стоят в церкви с таким видом, точно хотят испугать Господа Бога».
Девочка, выросшая на восточном рубеже Шампани, духовно была и в этом родной племянницей Жерсона. Жерсон тоже любил напоминать евангельский текст: «Когда постишься, помажь голову твою и умой лицо твоё». И мы знаем уже, что францисканский дух вообще и францисканская нежность к Спасителю были ему чрезвычайно близки.
Но это не мешало Жерсону выступать порой и против францисканцев. Францисканцем он не был и брал из францисканства то и только то, что само собой укладывалось в его духовный мир, – те элементы единого мироощущения, которые вообще возникали в разных кругах и переходили из одних кругов в другие, от августинцев к францисканцам и обратно, как это было, например, с учением Псевдо-Ареопагита о «божественном мраке». То же самое делала Жаннетта.
В это самое время «реформированные» францисканцы, стремившиеся восстановить первоначальную чистоту ордена, – Бернардин Сиенский, Колетта из Корби, – учили по всей Европе непрестанно призывать имя Иисусово. И факт тот, что Жаннетта носила имя «Иисус» на перстне, ставила его в заголовке своих писем, написала его на своём знамени, и его она повторяла, умирая в огне. С францисканцами её сближала и вся остальная её символика: голубь и лилия, образ Благовещения на вымпеле; общими с ними у неё были и отдельные приметы повседневной жизни – пение антифонов Божией Матери, отвращение к божбе и в особенности культ Евхаристии.
