– Не случалось ли, что король или королева просили тебя оставить мужской наряд?
– Этого нет в вашем procès.
– Думаешь ли ты, что принятием одежды, приличествующей твоему полу, ты совершила бы грех?
– Я всеми силами старалась служить и повиноваться моему верховному Господу и Повелителю.
Через некоторое время они повели речь о знамени Жанны, надеясь поставить его в связь с чернокнижием и колдовством.
– Не было ли у твоих солдат штандартов, срисованных с твоего знамени?
– Да – у копьеносцев моей стражи. Это делалось для того, чтобы отличать их от остального войска. То была их собственная мысль.
– Часто возобновлялись эти значки?
– Да. Если копья ломались, то значки рисовались заново.
Следующий вопрос покажет, что было целью предыдущих:
– Говорила ты своим солдатам, что значки, разрисованные наподобие твоего знамени, приносят счастье?
Это вздорное предположение оскорбило воинственную душу Жанны. Она выпрямилась и произнесла с величием, с горячностью:
– Вот что я говорила им: «Поезжайте и затопчите этих англичан!» – и поступала так сама.
Всякий раз, когда она кидала презрительные слова этим французским наемникам англичан, они приходили в бешенство. Так случилось и на сей раз. Десять, двадцать, а то и тридцать человек вскочили сразу с мест и начали грозить Жанне, но она была невозмутима.
Мало-помалу водворилась тишина, и допрос продолжался.
Теперь были приложены старания истолковать во вред Жанне те бесчисленные почести, которые ее окружали, когда она освобождала Францию от грязи и позора столетнего рабства и унижения.
– Не приказывала ли ты запечатлевать твой образ в картинах и изваяниях?
– Нет. В Аррасе я видела картину, на которой изобразили меня: стоя перед королем на коленях, в латных доспехах, я протягиваю ему письмо. Но я не заказывала этих вещей.
– Не случалось ли, что в честь тебя служили обедни и читали молитвы?
– Если случалось, то не по моему приказанию. Но если кто и молился за меня, то в этом, я думаю, не было ничего дурного.
– Верил ли французский народ, что ты – посланница Бога?
– Не знаю. Но как бы они ни смотрели на это, я все равно была послана Богом.
– Если они думали, что ты послана Богом, то, по твоему мнению, праведна ли была их мысль?
– Если они в это верили, то вера их не обманута.
– Как ты думаешь, что побуждало народ целовать твои руки и ноги, твою одежду?
– Они были рады видеть меня, и потому так поступали; я не могла бы им помешать, если бы и решилась. Эти бедные люди несли мне свою любовь, потому что я не только не причинила им зла, но всеми силами заботилась об их благе.
Видите, какими скромными словами она описывает это трогательное зрелище – путь свой через Францию, когда по обе стороны стояли толпы благодарного народа. «Они были рады видеть меня». Рады?.. Они, видя ее, приходили в безумный восторг! Если им не удавалось поцеловать ее руки или ноги, то они становились на колени среди дороги и целовали следы подков ее коня. Они ее обожали, а попам именно это и хотелось доказать. Они не задумывались над вопросом, можно ли ее упрекнуть за то, что сделано другими, помимо ее воли. Нет: если ее боготворили, то этого довольно – она, значит, повинна в смертном грехе. Странная, признаться, логика.
– Не была ли ты восприемницей нескольких детей, которых крестили в Реймсе?
– Была – в Труа и в Реймсе; и мальчикам я давала имя Карл, в честь короля, а девочек нарекала Жанной.
– Не случалось ли, что женщины прикасались своими перстнями к тем, которые ты носила?
– Случалось, многие так делали, но я не знаю, для чего это было им нужно.
– Было ли твое знамя внесено в реймский собор? Стояла ли ты с этим знаменем около алтаря во время коронации?
– Да.
– Проезжая по стране, исповедывалась ли ты в церквях и приобщалась ли Святых Тайн?
– Да.
– В мужском наряде?
– Да. Но я не помню, было ли на мне вооружение.
Это была почти уступка, почти отрешение от приговора церковного суда в Пуатье, признавшего, что она может носить мужское платье. Крючкотворцы сейчас же перевели разговор на другое: ведь если бы они продолжали распространяться об этом, то Жанна, пожалуй, заметила бы свою ошибку, и ее от природы быстрый ум подсказал бы ей, как загладить промах. Шумное заседание утомило ее и усыпило ее бдительность.
– Говорят, что в Ланьи ты воскресила в церкви мертвого младенца. Было ли это следствием твоих молитв?
– Не ведаю. Несколько других молодых девушек молились за ребенка, и я присоединилась к ним и тоже стала молиться; я сделала не больше, чем они.
– Продолжай.
– Во время нашей молитвы младенец ожил и заплакал. Он был мертв три дня и почернел, как вот мой кафтан. Его сейчас же крестили, и вскоре он опять расстался с жизнью; его тогда похоронили на кладбище, по святому обряду.
– Почему ты выбросилась ночью из окна башни в Боревуаре и пыталась бежать?
– Я хотела идти на помощь в Компьен.
Они хотели доказать, что Жанна покушалась совершить смертный грех – самоубийство, чтобы уйти из рук англичан.
– Не говорила ли ты, что ты готова скорей умереть, чем попасть в плен к англичанам?
Жанна ответила чистосердечно, не замечая коварной ловушки:
