– Или у источника, близ дерева?
– Да, иногда.
– Какие обещания давали они тебе?
– Только те, которые позволил им Господь.
– Но какие именно?
– Этого нет в вашем procès; но я могу сказать вам: они обещали мне, что король будет владеть своим королевством, несмотря на усилия врагов.
– И что еще?
Настала пауза; потом Жанна ответила смиренно:
– Они обещали повести меня в Рай.
Если человеческое лицо выражает мысли и чувства человека, то многие из присутствующих почувствовали тайный страх при мысли, что, может быть, здесь, перед их глазами, стараются затравить до смерти избранную слугу и посланницу Божию. Внимание усилилось. Движение и шепот прекратились. Тишина стала почти мучительной.
Заметили ли вы, что почти с самого начала заседаний содержание вопросов, предлагаемых Жанне, показывало, что спрашивавший, в большинстве случаев, уже знал все то, о чем он спрашивал? Заметили ли вы, что вообще все допрашивавшие знали заранее о каких тайнах и каким способом допытываться у Жанны? Что им была уже известна вся ее жизнь, все ее прошлое – о чем Жанна и не подозревала – и что теперь они только старались завлечь ее в ловушку, так, чтобы она сама призналась во всем?
Помните ли вы Луазлера, этого лицемера и предателя, это орудие Кошона? Помните ли вы, что Жанна, уверенная в неприкосновенности тайны исповеди, чистосердечно и доверчиво рассказала ему обо всем, за исключением лишь немногого, касавшегося ее откровений, говорить о которых кому бы то ни было ей воспретили святые, и что этот неправедный судья, Кошон, спрятавшись, слышал всю ее исповедь?
Теперь вы поймете, каким образом инквизиторы сумели подобрать всю эту вереницу подробных, пытливых вопросов, которые поражают нас своей меткостью, находчивостью и проницательностью, доколе мы не вспомним о комедии, разыгранной Луазлером и послужившей источником их всеведения. Ах, епископ Бовэ, ты уж много лет оплакиваешь в аду свое жестокое вероломство! Да, ты терзаешься и до сих пор, если только не помог тебе кто-нибудь. А в обители праведных есть только один, кто бы согласился быть твоим заступником, – Жанна д\'Арк! И нечего надеяться, что она не облегчила уже твою судьбу.
Вернемся же к суду и к допросу.
– Давали они тебе еще какое-нибудь обещание?
– Да; но этого нет в вашем procès. Я не скажу вам об этом теперь, но не успеют миновать три месяца, и вы узнаете.
Судья, по-видимому, уже знал то, о чем спрашивал; это можно было заключить из его следующего вопроса:
– Говорили тебе твои Голоса, что ты будешь освобождена раньше, чем через три месяца?
Жанна часто выказывала удивление, когда замечала по вопросам судей, что они угадывают истину; так было и теперь. Между тем я нередко с ужасом чувствовал, что мой разум критически относится к действиям Голосов (противиться этому было не в моей власти) и говорит о них с неодобрением: «Они советуют ей отвечать смело, но она сделает это и без их советов; когда же необходимо дать ей какое-нибудь полезное указание, например, объяснить ей, какими хитрыми уловками сумели эти заговорщики узнать все ее тайны, тогда оказывается, что святые заняты другими делами и оставляют ее без всякой помощи». Я благочестив от природы; и когда такие мысли посещали меня, то я холодел от ужаса; и если в такую минуту бушевала гроза и грохотал гром, то я чувствовал себя больным и мне стоило больших усилий оставаться на месте и продолжать свою работу.
Жанна отвечала:
– Этого нет в вашем procès. Я не знаю, когда я буду освобождена, но некоторые из людей, желающих моей смерти, умрут раньше меня.
Эти слова привели в трепет некоторых из них.
– Говорили тебе твои Голоса, что ты будешь освобождена из тюрьмы?
Без сомнения, они говорили, и судья знал это раньше, чем спросил.
– Спросите меня опять через три месяца, и тогда я скажу вам.
Она произнесла это с таким счастливым видом, измученная узница! А я? А Ноэль Ренгесон? Целый поток радости охватил нас с ног до головы! Мы думали только о том, чтобы усидеть на месте и удержаться от рокового проявления наших чувств.
