Когда я покидал тюрьму, то сердце мое было точно свинцом налито. Но Жанна была спокойна, ничто ее не тревожило. Она поступила, как повелевал ей долг, и этого было достаточно; о последствиях она не думала. Последние ее слова в тот день были исполнены этого безмятежного спокойствия, этой чистоты настроения:
– Доброй христианкой я родилась и крещена; и доброй христианкой умру.
Глава XV
Прошло две недели. Наступило 2 мая. Воздух согрелся, дикие цветы распускались в лесу и на полянах, птицы щебетали среди ветвей, вся природа была залита солнечным светом, все обновлялось и набиралось свежих сил, все сердца веселились, весь мир жил надеждой и радостью. Равнина по ту сторону Сены широко развернула мягкую, сочную зелень полей, река была чиста и прекрасна, зеленеющие островки ласкали взор, и еще милее были их отражения в сверкающей водной глади; а с прибрежных утесов, возвышавшихся за мостом, открывался великолепный вид на Руан, и, казалось, нет другого столь же красивого города под всем небосводом.
Я лишь в общем смысле сказал, что все сердца были исполнены радости и надежды. Исключения были: мы, друзья Жанны д\'Арк, и сама Жанна д\'Арк, эта бедная девушка, томившаяся за угрюмой полосой толстых стен и неприступных башен. Она была наедине со своими печальными мыслями, а рядом лились потоки солнечных лучей… недостижимые! Она так мечтала хоть разок увидеть этот свет, но безжалостны были те волки в черных тогах, которые составили заговор против ее жизни и доброго имени.
Кошон приготовился продолжать свое преступное дело. Теперь он собирался испробовать нечто новое. Он посмотрит, как подействуют на неисправимую узницу увещания – доказательства, доводы и перлы красноречия. Таков был его план. Но чтение «двенадцати статей» было оставлено в стороне. Нет, даже Кошон постыдился обнажить перед Жанной эту чудовищную ложь; даже у него, где-то на самом дне его мерзкой души, нашелся остаток стыда, который вдруг заявил о себе и – победил.
И вот черное братство собралось в этот чудный день, 2 мая, в обширной палате, примыкавшей к главной зале замка; епископ Бовэский занял свой трон, младшие судьи (их было шестьдесят два) расселись перед ним, часовые и писцы заняли свои места, а оратор вошел на кафедру.
Вскоре послышался вдалеке звон цепей, и через некоторое время вошла Жанна д\'Арк, сопровождаемая стражей, и села на свою уединенную скамью. Теперь, после двухнедельного отдыха от словесной травли, она выглядела гораздо лучше и была дивно прекрасна.
Окинув взглядом собрание, она заметила оратора. Без сомнения, она отгадала, как обстоит дело.
Оратор записал, на всякий случай, свою речь, и она находилась у него в руках, но он старался держать ее пониже, чтобы она не была заметна. Тетрадь была настолько толста, что походила на книгу. Начало речи шло как по маслу, но в середине какого-то цветистого оборота оратор немножко запамятовал и украдкой заглянул в свою рукопись, что не могло не испортить впечатления. Случилось это раз, другой, третий. Бедняга краснел от смущения, а все великое собрание смотрело на него с жалостью, благодаря чему положение ухудшалось еще более. Наконец Жанна вставила замечание, которое окончательно смутило злополучного оратора. Она сказала:
–
Почти жестоким показался мне смех этих буквоедов; а оратор стоял с таким смущенным и беспомощным видом, что почти все готовы были пожалеть его, и я сам с трудом поборол в себе это чувство. Да, Жанна отлично себя чувствовала после отдыха, и ее врожденное лукавство так и прорывалось наружу. Оно не проявилось ничем, когда Жанна произнесла свое замечание, но я знаю, что оно таилось в ее словах.
Оправившись от замешательства, оратор поступил вполне благоразумно: он воспользовался советом Жанны и уже не старался выдавать свою речь за экспромт, но читал ее по книге. Он слил двенадцать статей обвинения в шесть, и они-то были положены в основу его речи.
По временам он прерывал чтение и задавал вопросы, а Жанна отвечала. После того, как была изложена сущность Воинствующей Церкви, Жанне снова предъявили требование подчинения.
Она ответила, как и раньше.
Потом ее спросили:
– Думаешь ли ты, что церковь может заблуждаться?
– Я верю в непогрешимость церкви; но только одному Господу Богу я дам отчет в тех моих деяниях и словах, которые были совершены и произнесены по Его приказанию.
– Не хочешь ли ты сказать, что никто на земле не может судить тебя? А разве святейший Папа – не судья твой?
– Об этом я вам ничего не скажу. У меня есть добрый Повелитель, наш Господь, и на Его суд я представлю все.
Тогда раздались эти ужасные слова:
– Если ты не подчинишься церкви, то здесь заседающий суд объявит тебя еретичкой и ты будешь сожжена на костре!
Услышав такую угрозу, мы с вами, наверно, умерли бы от страха; но она лишь разгорячила львиное сердце Жанны, и в ответе ее прозвучала та воинственная нотка, которая, как трубный призыв, одушевляла ее солдат:
