Затем она рассказала, сколько препятствий она встретила в Вокулере и как она все-таки получила наконец отряд солдат и начала свой поход.
— Как ты была одета?
Суд в Пуатье определенно разъяснил и постановил, что, поелику Господь поручил ей совершить мужское дело, то нет ничего непристойного или оскорбительного для религии, если она будет одеваться, как мужчина; но что толку? — теперешний суд не разбирался в средствах для погибели Жанны; он готов был воспользоваться даже поломанным и негодным оружием, и из вопроса Бопэра предполагалось извлечь весьма многое.
— Я носила мужское платье, и со мной был меч, который я получила от Роберта де Бодрикура, но другого оружия у меня не было.
— Кто дал тебе совет носить мужское платье?
Жанна опять сделалась подозрительной. Она не отвечала.
Вопрос был повторен.
Она снова отказалась.
— Отвечай! Тебе приказывают.
— Passez outre, — больше она ничего не сказала.
И Бопэру пришлось до поры до времени оставить этот вопрос в стороне.
— Что сказал тебе Бодрикур при твоем отъезде?
— С моих спутников он взял обещание, что они будут меня охранять, а мне он сказал: «Ступай, а там будь что будет! (Advienn que pourra!)»
После целого ряда других вопросов ее опять спросили о ее одежде. Она сказала, что ей было необходимо носить мужское платье.
— Не Голос ли посоветовал тебе это?
Жанна ответила спокойно:
— Я думаю, что Голос дал мне добрый совет.
Больше ничего нельзя было от нее добиться, идопрос, перейдя на другие предметы, коснулся наконец ее первой встречи с королем — в Шиноне. Она сказала, что фазу узнала короля, которого никогда не видела раньше: ей открыли Голоса. Перебрали все обстоятельства, сопровождавшие эти события. Затем задали Жанне вопрос:
— Продолжаешь ли ты теперь слышать те Голоса?
— Они посещают меня каждый день.
— Что ты спрашиваешь у них?
— Я никогда не просила у них иной награды, кроме спасения моей души.
— Всегда ли Голос поощрял тебя следовать за войском?
Опять он расставляет ей сети! Она ответила:
— Он приказывал мне остаться в Сен-Дени. Я повиновалась бы, если бы была свободна, но рана меня обессилила, и рыцари увезли меня против моей воли.
— Когда ты получила рану?
— Я была ранена у окопов, перед Парижем, во время приступа.
Следующий затем вопрос покажет вам, куда метил Бопэр.
— Был ли то праздничный день?
Видите? Его мысль такова: голос, ниспосланный Богом, едва ли мог советовать или разрешать кровопролитие в священный день.
Жанна смутилась на минуту, но потом ответила:
— Да, то было в праздничный день.
— В таком случае ответь мне: считаешь ли ты праведным делом — идти в такой день на приступ?
Это был выстрел, который мог пробить первую брешь в стене, до тех пор стоявшей несокрушимо. В зале мгновенно воцарилась тишина, и на всех лицах отразилось напряженное ожидание. Но Жанна разочаровала судей. Она лишь слегка махнула рукой, как бы отгоняя муху, и произнесла с невозмутимым равнодушием:
— Passez outre.
Улыбка на минуту осветила даже наиболее суровые лица, а иные из присутствующих рассмеялись громко. Ловушку приготовляли долго и тщательно; она захлопнулась — и оказалась пуста.
Судьи встали. Они сидели несколько часов подряд и к концу заседания смертельно устали. Большая часть времени была посвящена на первый взгляд несущественным событиям в Шиноне — спрашивали об изгнаннике, герцоге Орлеанском, о первых воззваниях Жанны и так далее, но вся эта якобы случайная канитель в действительности изобиловала скрытыми ловушками. Однако Жанна всякий раз благополучно выбиралась из беды; то ей приходила на помощь удача, оберегающая неопытность и невинность, то — счастливая случайность, то — ее наилучшие и вернейшие пособники: ясная прозорливость и молниеносная проницательность ее необычайного ума.
Эта ежедневная травля и выслеживание беззащитной девушки, пленницы, закованной в цепи, должна была еще тянуться долго-долго: достойная забава для стаи гончих и ищеек, преследующих котенка! И я, на основании подтвержденных присягой показаний, могу рассказать вам, как велось дело, с первого дня до последнего. Бедная Жанна двадцать пять лет пролежала в могиле, когда папа созвал тот Великий суд, который должен был пересмотреть ее дело, и чей нелицеприятный приговор смыл, до последнего пятнышка, всю грязь с ее лучезарного имени и заклеймили вечным проклятием приговор и деяния нашего руанского трибунала. Маншон и некоторые члены этого суда попали в число свидетелей и предстали пред судом Восстановления. Вспоминая о тех непристойных ухищрениях, о которых я вам только что рассказывал, Маншон заявил следующее (вы можете найти все это в правительственном отчете):
