«Когда Жанна говорила о своих видениях, то ее прерывали почти на каждом слове. Ее томили длительными и повторными допросами, касавшимися самых разнообразных предметов. Почти каждый день утренний допрос длился
А вот показание одного из судей Жанны. Не забудьте, что свидетели говорили не о двух или трех днях, а об утомительной, бесконечной
«Они задавали ей глубоко ученые вопросы, но она справлялась с ними как нельзя лучше. По временам допрашивающие внезапно переменяли тему и переходили к совершенно другим предметам,
Сказал ли я правду о достоинствах ее ума? Вы слышали, что заявили под присягой эти попы, эти нарочно подобранные люди, призванные ради их учености и опытности, ради их острого и изощренного ума, ради их сильного предубеждения против подсудимой! Они признали, что молодая бедная крестьянка одержала победу над шестьюдесятью двумя испытанными законоведами. Не так ли? Они явились из парижского университета, а она — из овчарни, из коровника! О, поистине, она была велика, удивительна. Понадобились шесть тысячелетий, чтобы произвести ее на свет; но другой, подобной ей, земля не увидит и через пятьдесят тысяч лет. Таково мое убеждение.
Третье заседание суда состоялось в той же обширной зале на следующий день, 24 февраля.
Как же началось оно? Как и раньше. Когда закончились все приготовления, когда судьи в своих мантиях разместились по креслам, а стражники и приставы заняли свои посты, то Кошон с высоты своей трибуны приказал Жанне положить руки на Евангелие и клятвенно обещать, что она будет правдиво отвечать на все предлагаемые ей вопросы!
Глаза Жанны загорелись, и она встала; гордо и величественно стояла она, и повернувшись лицом к епископу, сказала:
— Остерегитесь, господин мой: ведь вы, мой судья, берете на себя страшную ответственность, и вы можете зайти слишком далеко.
После этих слов поднялся сильный шум, а Кошон кинул ей ужасную угрозу: он пригрозил, что она будет осуждена немедленно, если откажется повиноваться. Кровь застыла у меня в жилах, и я заметил, как вдруг побледнели окружавшие меня лица; ведь эта угроза значила: позорный столб и костер! Однако Жанна, продолжая стоять, ответила ему гордо и бесстрашно:
— Все духовенство Парижа и Руана не могло бы осудить меня, потому что не имеет на то права!
Снова шум и — рукоплескания зрителей. Жанна села на скамью. Епископ продолжал настаивать. Жанна сказала:
— Я уже раз присягнула. Этого достаточно.
Епископ закричал:
— Отказываясь принести присягу, ты навлекаешь на себя подозрение.
— Пусть. Я уже присягнула. Этого достаточно.
Епископ не отступал. Жанна говорила, что «она будет говорить только то, что знает, — но не все, что знает».
Епископ так долго мучил ее, что она наконец сказала с усталостью в голосе:
— Я пришла от Бога; здесь мне нечего больше делать. Возвратите же меня к Богу, от Которого я пришла.
Горько было слышать это; она как бы говорила: «Вам нужна только моя жизнь; возьмите же ее и оставьте меня в покое».
Епископ снова забушевал:
— Еще раз приказываю тебе…
Жанна оборвала его своим небрежным «Passez outre», и Кошон прекратил борьбу; и отступил он на этот раз с совершенно пустыми руками: он предложил взаимную уступку, и Жанна, неизменно сохранявшая ясность ума, увидела тут возможность самозащиты и охотно согласилась. Она должна была присягнуть, что будет говорить правду «относительно всего, что внесено в procès verbal». Теперь они уже не могли завлечь ее за известные границы: путь ее был определенно нанесен на карту. Епископ дал больше того, что желал, и больше того, что мог выполнить без ущерба для истины.
По его приказанию Бопэр возобновил допрос подсудимой. Так как дело было Великим постом, то они надеялись уличить ее в небрежном исполнении каких-либо религиозных обязанностей. Я мог бы наперед сказать им, что они потерпят в этом неудачу. Ведь в религии был весь смысл ее жизни!
— Когда ты ела и пила в последний раз?
