Если бы она вкусила хоть крупинку съестного, то ни ее молодость, ни та голодовка, которую ей приходилось терпеть в тюрьме, — ничто не спасло бы ее от опасного подозрения в пренебрежительном отношении к предписаниям церкви.
— Я не ела и не пила со вчерашнего полудня.
Священник опять перевел вопрос на Голоса.
— Когда ты слышала Голос?
— Вчера и сегодня.
— В какое время?
— Вчера это было утром.
— Что ты тогда делала?
— Я спала, и Голос пробудил меня.
— Прикоснувшись к твоей руке?
— Нет; он не прикасался ко мне.
— Благодарила ли ты его? Стала ли ты на колени?
Понимаете? Он имел в виду Сатану и надеялся, что мало-помалу можно будет доказать, что она поклонялась заклятому врагу Бога и человека.
— Да, я его благодарила; и я стала на колени на моей постели, к которой я была прикована, и сложила руки, и молила послать мне помощь Божию, молила просветить меня и научить, какие ответы должна я давать на суде.
— И что же сказал тогда Голос?
— Он сказал мне: отвечай смело, и Господь поможет тебе.
Затем она повернулась к Кошону и сказала:
— Вы говорите, что вы — мой судья; повторяю еще раз: остерегитесь, потому что я воистину послана Богом и вы подвергаете себя великой опасности.
Бопэр спросил, не отличались ли советы Голоса двойственностью и непостоянством?
— Нет. Он никогда себе не противоречит. Не далее как сегодня он повторил мне, что я должна отвечать смело.
— Приказал ли он тебе отвечать не на все вопросы?
— Насчет этого я вам ничего не скажу. Я получила откровения, касающиеся моего государя, короля, и этого я не сообщу вам.
Сильное волнение овладело ею: слезы показались на ее глазах, и она сказала тоном горячего убеждения:
— Я глубоко верю — так же глубоко, как в учение Христа, как в искупительную жертву Спасителя, — верю, что через этот Голос говорит со мной сам Господь!
Когда ее снова спросили о Голосе, она сказала, что ей не разрешено говорить все, что она знает.
— Не думаешь ли ты, что Господь разгневается, если ты поведаешь всю правду?
— Голос приказал мне передать некоторые слова королю, а не вам; и кое-что было открыто мне совсем недавно — даже в последнюю ночь; ему следовало бы узнать об этом как можно скорее. Он тогда мог бы обедать гораздо спокойнее.
— Почему Голос не заговорит с королем, как говорил с тобой? Почему ты не попросишь его об этом?
— Я не знаю, такова ли воля Господа.
На минуту она задумалась: мысли ее витали где-то далеко. Потом она проронила замечание, в котором Бопэр — неизменно бдительный, неизменно внимательный — увидел новую возможность расставить ловушку. Не думайте только, что он тотчас ухватился за эту возможность, открыто радуясь своей находке, как поступил бы новичок, еще не изощрившийся в крючкотворстве и лукавстве! О нет: глядя на него, вы и не догадались бы, что он уловил ее слова. Он тотчас равнодушно заговорил о другом и принялся задавать праздные вопросы: он, так сказать, старался обойти кругом, чтобы неожиданно напасть из-за угла. То были докучные и не идущие к делу вопросы о том, не предсказал ли ей Голос освобождение из тюрьмы; не указал ли он ей, какие ответы она должна давать во время сегодняшнего заседания; был ли он окружен ореолом света, и есть ли у него глаза — и так далее. А опасное замечание Жанны заключалось в следующем:
— Без Божественной благодати я ничего не могла бы сделать.
Судьи видели, что у попа была какая-то задняя мысль, и они с кровожадным любопытством следили за этой игрой. Бедная Жанна была задумчива и рассеяна; вероятно, она утомилась. Ее жизнь висела на волоске, а она и не замечала этого. Минута была вполне благоприятная, и Бопэр потихоньку, крадучись подставил свою ловушку:
— Пребываешь ли ты в состоянии благодати?
О, среди судей были все-таки два или три честных человека; один из них был Жан Лефевр. Он вскочил с кресла и воскликнул:
— Это — страшный вопрос! Подсудимая не обязана отвечать!
Лицо Кошона почернело от злости, когда он увидел эту спасительную доску, брошенную утопавшей девочке, и он зарычал:
— Молчать! Садитесь на место! Подсудимая должна ответить на вопрос!
Не было надежды на спасение, не было выбора… Ибо каков бы ни был ее ответ —
—
