Она задумалась и сидела минуту или две, отрешенная от всего, углубившись в свой внутренний мир; потом высказала вслух одну мысль, и в ней Бопер, чуткий и настороженный, тотчас же усмотрел неожиданную возможность поставить Жанне ловушку. Не думайте, что он сразу же набросился на это, обрадовавшись удобному случаю, как это сделал бы какой-нибудь желторотый новичок в делах насилия и в умении хитрить. О нет, наоборот, он сделал вид, что ничего не заметил. Оценив всесторонне находку, он отошел от нее подальше и равнодушно стал расспрашивать о вещах, не имеющих отношения к делу, чтобы впоследствии подползти и одним прыжком напасть на свою жертву, так сказать, из-за угла; он задавал разные скучные и пустые вопросы, как например: поведал ли ей «голос», что она совершит побег из тюрьмы, подсказал ли он ей ответы для сегодняшнего заседания, сопровождался ли «голос» ярким сиянием, были ли у него глаза и так далее.
Вот эта опасная мысль, высказанная Жанной вслух: «Без благодати божьей я ничего не могла делать».
Судьи поняли азартную игру старого священника и наблюдали за его жертвой с жадным любопытством. Бедная Жанна отвечала рассеянно и безучастно; вполне возможно, что она устала. Жизнь ее находилась в большой опасности, а она и не подозревала этого. Но вот, улучив момент, Бопер бесшумно подкрался и быстро набросил сеть.
— Находишься ли ты под благодатью божьей?
Но все же в этой своре псов нашлось два-три честных, смелых человека, и один из них — Жан Лефевр, Вскочив с места, он крикнул:
— Это страшный вопрос! Обвиняемая не обязана отвечать на него!
Кошон побагровел от гнева, увидев человеческую руку, протянутую утопающему ребенку; он затопал ногами и завопил:
— Молчать! Садитесь на место! Обвиняемая ответит на этот вопрос!
Не было никакой надежды, не было никакого выхода; скажет ли она «да», скажет ли она «нет» — и в том и в другом случае ей угрожала гибель, ибо в писании сказано— этого знать никому не дано. Какие же надо иметь жестокие сердца, чтобы юную неопытную девушку с наслаждением гнать в роковой капкан, прикрываясь именем церкви! Это был жуткий, незабываемый миг. Секунды казались мне вечностью. Весь зал трепетал в возбуждении, многие злорадствовали. Жанна взглянула на эти алчные лица за судейским столом, окинула их невинным, светлым взором, потом смиренно и кротко произнесла те бессмертные слова, которые смели прочь ужасный капкан, как ветер сметает паутину:
— Если я не нахожусь под благодатью господней, то молю бога, чтобы он ниспослал ее мне; если же я нахожусь под его благодатью, то пусть господь бог и сохранит меня в ней.
Ах, если бы вы только видели, какой это произвело эффект! Но я слишком слаб, чтобы передать мои чувства. Воцарилась гробовая тишина. Люди в изумлении переглядывались, некоторые в ужасе крестились, и я услышал, как Лефевр прошептал:
— Ее ответ превзошел мудрость человеческую/Дитя глаголет, осененное вдохновением свыше.
Бопер снова взялся за свое гнусное дело, но позор поражения угнетал его; он никак не мог собраться с мыслями и продолжал допрос вяло и бессвязно.
Он задавал Жанне сотни вопросов о ее детстве, о дубовой роще, о феях-волшебницах, о детских играх и забавах под нашим милым Волшебным деревом Бурлемона. Это пробудило у Жанны воспоминания прошлого, и голос ее немного дрожал, на глаза набегали слезы, но в общем она успешно вышла из всех испытаний, отвечала толково и хорошо.
Заканчивая, священник снова спросил ее об одежде — вопрос, который никогда не упускался ими из виду на протяжении всей их преступной игры и всегда висел над ее головой очередной угрозой, чреватой печальными последствиями.
— Ты желала бы облечься в женскую одежду?
— По правде сказать, да, если бы я могла выйти из этой тюрьмы; но здесь — нет.
Следующее заседание суда состоялось в понедельник, 27 февраля. Нет, вы только подумайте — по-прежнему епископ не хотел признавать договоренности, ограничивающей ведение дела вопросами, включенными в обвинительный акт, и опять стал требовать, чтобы Жанна приняла присягу безоговорочно. Она ответила:
— Не пора ли вам успокоиться, ваше преосвященство, я уже достаточно присягала.
И она настояла на своем; Кошону снова пришлось отступить.
И опять ее стали расспрашивать о «голосах».
— Ты показала, что, услышав их в третий раз, признала в них голоса ангелов. Каких именно ангелов?
— Святой Екатерины и святой Маргариты.
— Откуда ты узнала, что это были именно эти две святые? Как ты могла отличить их одну от другой?
— Я знаю, что это были они. Я знаю, как их различать.
— По какому признаку?
— По их обращению и приветствиям. Семь лет они являлись мне, и я знаю, кто они, ибо они сами открылись мне.
— Чей был первый «голос», беседовавший с тобой, когда тебе было тринадцать лет?
— Голос архангела Михаила. Я видела его воочию, и он был не один, а в окружении сонма ангелов.
— Ты видела архангела и сопровождавших его ангелов во плоти или духовно?
— Я видела их наяву — точно так же, как вижу вас; и когда они скрылись, я заплакала, что они не взяли меня с собой.
