Наконец-то им представился случай! В то время у нас было несколько пап — два или три — и, конечно, только один из них мог быть настоящим. Рассуждать на эту тему было очень опасно, и благоразумные люди помалкивали. Теперь представилась возможность столкнуть неопытную девушку в пропасть, и недостойный судья незамедлительно воспользовался этим, С притворным равнодушием он, как бы мимоходом, спросил:
— Которого из, пап ты считаешь настоящим? Весь зал замер в ожидании ответа, предвидя, что тут-то Жанна неминуемо попадет в ловушку. Но последовавший ответ поверг судью в замешательство, а в публике многие рассмеялись, ибо Жанна спросила с такой беспредельной наивностью, что почти обманула меня, — ребенок, сущий ребенок!
— А разве их два?
Один из членов суда, сочетавший в себе ученость и крайнюю невоздержанность в божбе, заметил так громко, что услышала половина зала:
— Клянусь богом, — это мастерский удар!
Оправившись от этого мастерского удара, судья снова перешел в наступление, но был уже более осторожен и пропустил вопрос Жанны мимо ушей.
— Правда ли, — продолжал он, — что ты получила письмо от графа д'Арманьяка[45] с просьбой дать указание, которому из трех пап он должен подчиняться?
— Да, получила и ответила на пего.
Были зачтены копии писем. Жанна сказала, что ее письмо скопировано не совсем точно. Она утверждала, что получила письмо графа как раз в то время, когда садилась на коня, и добавила:
— Я успела продиктовать лишь несколько слов в ответ — я сказала, что постараюсь написать ему из Парижа или из другого места при первой возможности.
Ее снова спросили, которого из пап она считает настоящим.
— Я не имею права вмешиваться в дела церкви и не давала графу д'Арманьяку никаких указаний о папах. — Потом без всякого страха, что было так необычно в этом вертепе казуистов и приспособленцев, она сказала: — Что касается меня, я считаю, мы обязаны подчиняться его святейшеству папе, пребывающему в Риме.
С этим вопросом пришлось покончить. Затем была зачитана копия первого официального документа Жанны — ее обращение к англичанам, призывающее снять осаду Орлеана и покинуть Францию, — творение великое и поистине прекрасное для неопытной девушки в семнадцать лет.
— Ты признаешь подлинность документа, оглашенного судом?
— Да, за исключением тех ошибок, которые в нем имеются, — а именно: тех слов, которые преувеличивают мое значение. — Я понял, о чем пойдет речь, и сгорал от стыда. — Например, я не говорила: «сдайте Деве» (rendez a la Pucelle) — я говорила: «сдайте королю» (rendez au Roi); кроме того, я не называла себя «главнокомандующим» (chef de guerre). Все эти слова были, наверное, вставлены моим секретарем; возможно, он не расслышал меня или забыл, о чем я говорила.
Отвечая суду, Жанна не смотрела на меня; она чувствовала, в каком я затруднении. Я вовсе не ослышался и ничего тогда не забыл. Я умышленно изменил отдельные выражения, так как она действительно была главнокомандующим и имела право так называться, — это было правильно и уместно; и. кто бы сдал крепость ничтожному королю, который в то время был не более как пешкой? Капитуляция была возможна лишь перед благородной Девой из Вокулера, уже знаменитой и могущественной, хотя она еще и не нанесла по врагу ни одного удара.
Ах, какой трагический случай произошел бы тогда со мной, если бы эти безжалостные судьи узнали, что писец, которому было продиктовано это воззвание, личный секретарь Жанны д'Арк, присутствует здесь, и не только присутствует, но и помогает составлять протокол; более того, — ему суждено через много-много лет дать показания, изобличающие искажения и ложь, занесенные в судебный протокол по воле Кошона, и предать их действия вечному позору!
— Признаешь ли ты, что сама диктовала это воззвание?
— Признаю.
— Раскаиваешься ли ты? Отрекаешься ли от него? Она воскликнула с негодованием:
— Нет! Даже эти цепи, — она потрясла цепями, — даже эти цепи не смогут охладить надежд, выраженных мною в воззвании. Более того!..
Она встала и гордо выпрямилась; лицо ее сияло дивным светом, и слова потоком полились из ее уст:
— Предупреждаю вас, не пройдет и семи лет, как на англичан обрушится бедствие, — да, бедствие во много раз ужаснее, чем падение Орлеана! и…
— Молчать! Садись!
— … и наступит время, когда они лишатся, всех своих завоеваний во Франции!
Учтите следующее. Французской армии уже не существовало. Дело освобождения Франции заглохло, король бездействовал, не было даже намека на то, что со временем коннетабль Ришмон выступит в поход, чтобы продолжить и довести до конца великое дело Жанны д'Арк. И несмотря на это, Жанна предсказывала с полной уверенностью, и ее предсказание сбылось!
Через пять лет, в 1436 году, Париж пал, и наш король вступил в него под развевающимися знаменами победы. Итак, первая половина пророчества сбылась; в сущности, сбылась и вторая половина, ибо, когда Париж оказался в наших руках, все остальное было уже обеспечено.
Двадцать лет спустя вся Франция стала нашей, за исключением одного лишь города — Кале.
