— Меч бургундца Франке из Арраса, захваченного мною в плен в стычке при Ланьи. Я сохранила его, потому что это был хороший боевой меч, весьма удобный для нанесения ударов противнику.
Она сказала это так естественно, так просто, и контраст между ее маленькой хрупкой фигуркой и суровыми воинскими словами, которые так легко слетали с ее уст, был так велик, что многие зрители невольно улыбнулись.
— Что же стало с прежним мечом? Где он теперь?
— Разве вопрос об этом включен в обвинительный акт?
Бопер не ответил. Он спросил:
— Что тебе дороже: твое знамя или твой меч? При упоминании о знамени глаза ее радостно заблестели, и она воскликнула:
— О, знамя мое мне дороже во сто крат! Иногда я носила его сама, когда бросалась в атаку, — мне так не хотелось никого убивать! — Потом она наивно добавила, и как-то странно было слышать из уст юной девушки эти слова: — Я никогда никого сама не убила.
Снова веселое оживление в зале, и это немудрено, — ее облик был воплощением женской невинности. Трудно было поверить, что она когда-либо участвовала в кровавых битвах, — до такой степени она казалась не созданной для этого.
— Во время последней битвы под Орлеаном говорила ли ты своим солдатам, что стрелы неприятеля, равно как и камни из его катапульт, не поразят никого, кроме тебя?
— Нет. И вот вам доказательство: более сотни моих солдат были поражены. Я говорила им только, чтобы они не поддавались ни сомнениям, ни страху, а твердо верили, что мы снимем осаду города. Я была ранена стрелой в ключицу во время штурма бастилии, господствовавшей над мостом, но святая Екатерина поддержала меня: я выздоровела через полмесяца, не покинув на это время ни седла, ни обычных занятий.
— Ты знала, что будешь ранена?
— Да, и я заранее предупредила об этом короля. Мне предсказали это мои голоса.
— Когда ты заняла укрепления в Жаржо, почему ты не назначила выкуп за коменданта этой крепости?
— Я предложила ему покинуть крепость и уйти невредимым вместе со своим гарнизоном; в случае его несогласия, я овладела бы ею штурмом.
— Что ты и сделала, я полагаю?
— Да.
— А скажи, твои «голоса» тебе советовали взять крепость штурмом?
— Я этого не помню.
Так безрезультатно закончилось это утомительное, долгое заседание. Были испробованы все средства уличить Жанну в нечестивых помыслах, дурных поступках или неуважении к церкви и даже в грехах, совершенных ею в раннем детстве дома и вне дома, — и никакого успеха. Жанна с честью выдержала все испытания.
И что же, суд был обескуражен? Ничуть. Конечно, он был удивлен, более того — поражен, видя, что его задача оказалась столь хлопотливой и трудной, а не простой и легкой, как это ожидалось; но у него были могущественные сообщники — голод, холод, усталость, интриги, ложь и вероломство; и против всего этого полчища бед стоял один-единственный человек — беспомощная, неграмотная девушка, которую систематически утомляли телесно и духовно, стараясь во что бы то ни стало загнать в одну из расставленных ловушек.
Но неужели все эти бесконечные заседания оказались столь бесплодными? Да. Суд ощупью выискивал путь, цепляясь то за то, то за это, и, наконец, отыскал один-два еле заметных следа, которые надеялся постепенно освежить и впоследствии использовать в качестве неоспоримых доказательств — мужская одежда, например, а также таинственные видения и «голоса». Разумеется, никто не сомневался в том, что Жанне являлись сверхъестественные существа, что они беседовали с ней и давали ей советы. Никто, конечно, не сомневался, что сверхъестественные силы помогли Жанне сотворить чудеса, например, узнать в толпе короля, которого она никогда раньше не видела, или найти меч, зарытый под алтарем. Было бы нелепо сомневаться в этом, ибо всем известно, что вселенная наполнена бесами к ангелами, которые видимы либо колдунам, либо безгрешным праведникам. Но многие — пожалуй, даже большинство— сомневались в том, что ее видения, «голоса» и чудеса исходят от бога. Полагали, что со временем можно будет доказать, что сие есть не что иное, как проявление мощи дьявола и его присных. Отсюда вы легко можете заключить: если суд так настойчиво возвращался к этому основному предмету, любопытствуя и копаясь в его мельчайших деталях, он не тратил попусту время, а преследовал вполне определенную цель.
Следующее заседание открылось в четверг, 1 марта. Присутствовало пятьдесят восемь судей, — остальные отдыхали.
Как обычно, от Жанны потребовали принять присягу, и опять же — без всяких оговорок. На этот раз она не проявила ни малейшего раздражения. Она считала свою позицию надежно подкрепленной условием не выходить за рамки обвинительного акта, — компромисс, от которого Кошон всячески хотел отвертеться; на этот раз она решительно и твердо отказалась от присяги.
— Что касается пунктов, включенных в обвинительный акт, — добавила она со всей искренностью и прямотой, — я готова говорить правду, говорить откровенно и исчерпывающе, как бы я говорила перед самим папой.
