На нынешнем и на последующих заседаниях от Жанны требовали, чтобы она в точности назвала день своего освобождения, но этого она не могла сделать. Этого не разрешали ей «голоса». Более того, «голоса» не называли ей точной даты. Но после того как исполнилось пророчество, я всегда был убежден, что Жанна видела свое избавление в смерти. Но не в такой смерти! Исполненная божественного наития, неустрашимая в бою, она все же оставалась человеком. Она была не только святой, не только ангелом; она была также девушкой из плоти и крови, — такой же точно земной девушкой, как и всякая другая, полной нежности, чувствительности и любви. И вдруг — такая смерть! Нет, мне кажется, она не могла бы прожить те три месяца, предвидя такой исход. Вы помните, что когда она впервые была ранена, она испугалась и заплакала, — точно так же, как сделала бы всякая другая семнадцатилетняя девушка, хотя она и знала за восемнадцать дней вперед, что будет ранена в тот самый день. Нет, она не боялась обычной смерти, и, как мне думается, обычная смерть была в ее представлении лишь таинственной гранью перед просторами жизни вечной, ибо на лице ее было выражение радости, а не ужаса, когда она произносила свое пророчество.
Теперь объясню, почему я так думаю. За пять недель до ее пленения в сражении под Компьеном «голоса» уже предсказали ей то, что должно было случиться. Они не назвали ей ни числа, ни места, но сказали, что ее возьмут в плен и что это свершится накануне праздника святого Иоанна. Она просила: если смерть неизбежна — пусть она будет мгновенной, если плен неизбежен — пусть он будет недолгим, ибо душа ее возлюбила свободу и не приспособлена к ограничениям. «Голоса» не дали ей никаких обещаний, а лишь велели ей мужаться и твердо переносить все невзгоды и испытания. Но так как они не отказали ей в скоропостижной смерти, то такое полное надежд юное существо, как Жанна, естественно, удовлетворилось и этим, лелея свою мечту о жизни будущей. И теперь, когда ей внушили, что она будет «освобождена» через три месяца, мне кажется, она поверила, что умрет внезапно на своей постели в тюрьме; вот почему она была так счастлива и довольна — перед ней открывались врата рая, она навсегда избавится от бренных забот; и срок был так краток, и награда так близка… И это придавало ей силы, она выдержала и довела бой до конца, как и подобает солдату — спасай себя, защищайся, борись до последней возможности, а если ее нет, умри храбро, лицом к врагу.
Уже потом, когда она обвиняла Кошона в попытке отравить ее рыбой, убеждение (если только у нее было такое убеждение, а я уверен, что оно у нее было), убеждение, что ее «освободит» смерть в тюрьме, должно было значительно укрепиться, и это понятно.
Но я увлекся и отошел от главной темы. Жанну попросили точно назвать время, когда она будет освобождена из заключения.
— Я много раз повторяла, что мне не разрешено обо всем говорить вам. Меня освободят, но я должна испросить у моих голосов позволения сообщить вам, в какой именно день это будет. Вот почему я хотела бы, чтобы с этим не торопились.
— Так что ж, — твои «голоса» запрещают тебе говорить правду?
— Быть может, вам желательно узнать что-либо о короле Франции? Я повторяю еще раз, он вернет свое королевство. Я это знаю так же твердо, как и то, что нахожусь в вашем присутствии. — Она вздохнула и, после краткой паузы, добавила: — Меня бы уже не было в живых, если бы не это откровение, которое всегда утешает меня.
Ей задали еще несколько незначительных вопросов об одеждах снятого Михаила и его внешнем виде. Она отвечала на них с достоинством, но было заметно, что это ей причиняет обиду. Помедлив немного, она сказала:
— Я счастлива при его появлении; когда я вижу его, я чувствую, что пребываю вне смертного греха… Иногда святая Маргарита и святая Екатерина позволяют мне исповедоваться им, — добавила она совсем наивно.
Судьям опять представилась возможность расставить сети перед этой детской наивностью.
— Скажи, когда ты исповедовалась, думала ли ты, что находишься под бременем смертного греха?
Но ответ ей нисколько не повредил. Тогда судьи еще раз обратились к откровениям, ниспосланным королю, — к тем тайнам, которые они столь упорно пытались выведать у Жанны, но всегда безуспешно.
— Итак, королю явилось знамение…
— Я уже говорила, что ничего не скажу вам об этом.
— Знаешь ли ты, какое это было знамение?
— Не спрашивайте. Ответа не будет.
Речь идет о секретной встрече Жанны с королем; переговоры велись с глазу на глаз в присутствии лишь двух-трех посторонних. Стало известно — с помощью Луазелера, конечно, — что знамением этим явилась корона, удостоверившая истинность призвания Жанны.
Все это остается тайной и по сей день — я имею в виду происхождение данной короны — и тайна эта непостижима. Мы никогда не узнаем, настоящая ли корона спускалась на голову короля или только ее символ, чудесный образ, созданный воображением.
— Скажи, ты видела корону на голове короля, когда ему было откровение?
— Не могу вам сказать этого, я дала клятву.
