Лицо у Ореста было жалкое, сморщенное, голову он держал набок, руки беспомощно болтались, как плети, и, в особенности, были трогательны непомерно поднятые, и потому особенно короткие, брюки Саши Николаича.
При всяком другом случае Николаев, увидев эту фигуру, наверняка расхохотался бы. Но тут он был крайне рассержен, потому что дело касалось не его, а посторонних, да еще не кого-нибудь, а Наденьки Заозерской. И в первый раз за все их долголетние отношения Саша Николаич накинулся на Ореста:
– Послушайте! Ведь это же из рук вон что такое?!..
Орест протянул руку наподобие руки у статуи Петра Великого работы Фальконе, и произнес:
– Знаю! Понимаю! Свинство! Сам чувствую больше, чем вы можете выразить это!
Он ударил себя кулаком в грудь и сдвинул картуз на лоб так, что тот ему съехал на самый нос.
– Где квитанция? – сурово спросил Саша Николаич.
Орест, признавший свою вину и потому не ожидавший дальнейших строгостей, сейчас же обиделся на эту суровость. Он одним движением передвинул картуз на затылок, заломив его набок, что у него означало «отношение набекрень», и с гордым великолепием проговорил:
– Прошу вас, сударь, обходиться со мной, как с дворянином!
При этом он повернулся и стал удаляться. Эта сцена, по обыкновению, происходила у окна кабинета Саши Николаича.
– Я говорю вам, чтобы вы немедленно отдали квитанцию! – крикнул вслед Оресту Саша Николаич.
– А я вам заявляю, – обернувшись, произнес тот, – что если встречаю от вас столь невежливый прием, вместо утешения по поводу моей подлости, которой я не могу не чувствовать, пропив святую сумму, то я сейчас принесу эту сумму целиком и квитанцию, и между нами все будет кончено!
Он сделал новый оборот и удалился, стараясь сделать это наиболее твердым шагом.
Он направился прямо в комнату к французу Тиссонье и с печатью необыкновенной мрачности на лице, поздоровался с ним и проговорил замогильным голосом:
– Мой добрый друг, месье Тиссонье, спасите честь Ореста Беспалова с помощью ваших сбережений!..
– Вы хотите опять взять у меня денег в долг? – удивился француз.
– Вы проникновенны, как Пифия олимпийская! – сказал Орест.
– Но Пифия не называлась олимпийской! Она была в Дельфах! – заметил Тиссонье.
– Наплевать! – заявил Орест. – Мне нужно десять рублей семьдесят три копейки!..
– Такую сумму?
– Да, такую сумму! – мрачно произнес Орест, опустив голову, скрестил на груди руки и усы поставил ежом.
– Такую сумму я вам не могу дать, месье Орест! – заявил Тиссонье.
– Вы не верите, значит?
– Нет, вы не подумайте...
– А вы знаете, что если я захочу, то могу открыть клад?
– Клад?!..
– М-мда!.. И тогда смогу заплатить не только десять рублей, а десять тысяч, и сделать это я смогу при помощи вашего молитвенника...
– Ах, месье Орест, и до вас уже дошло это!.. В таком случае, я должен извиниться перед вами. Конечно, относительно молитвенника, если вы намекаете на него, я немного виноват перед вами и извиняюсь...
Орест думал, что у него еще не совсем прошел хмель, и потому он не понимает, что ему говорит Тиссонье...
На самом же деле, вероятно, и самый трезвый, развитой и умный человек, не разобрался бы, в чем смысл того, что сказал Тиссонье, и в чем он, собственно, извиняется, если бы не узнал его дальнейшего рассказа.
– Видите ли, месье Орест, – продолжал Тиссонье, – дело было так: помните, еще когда вы у меня... так сказать, взяли этот молитвенник, то за него на аукционе давали большую сумму денег, и вы знаете почему?
– Знаю.
– Да, теперь это стало известно. Всю эту историю знает инкогнито проживающий у нас граф Савищев; он рассказал мне об этом.
– И мне тоже, – вставил Орест.
– Ну вот видите, это избавляет меня от необходимости повторять все вновь. Но я-то и раньше знал, в чем дело, только не показывал вида... А я знал, что в молитвеннике подчеркнуты буквы, и, чтобы их прочесть, нужен этот медальон... И вот я тоже искал этот медальон, потому что мне это было приказано монсеньором кардиналом Аджиери. Мне было приказано передать молитвенник с объяснением тому или той, у кого будет этот медальон. Мне было известно, что у маркизы Турневиль, оставившей этот молитвенник, не было потомства, и клад должен был достаться потомкам графа Косунского... Узнав, что в Петербурге есть графиня Лидия Косунская, я, разумеется, поторопился справиться, не родственница ли она маркизе и ее брату и нет ли у ней медальона. Для этого я познакомился в католической церкви, по указанию прелата, со старой кормилицей графини Лидии, очень милой особой, панной Юзефой. Это было почти тотчас же после того, как мы поселились в Петербурге... Вы следите за моим рассказом?
– Слежу, – отозвался Орест.
