– Товия? Постойте, ну да, я знаю, кто вы. – Гидеон самодовольно улыбнулся, уселся в ногах кровати и взял меня за ногу. – Вы шабес-гойка! И приехали вести мирные переговоры, я прав? Тогда вперед, Киссинджер.
Мало что нервирует сильнее, чем незнакомец, наблюдающий, как вы спите. И то, что Гидеон так и не выпустил мою ногу, лишь усугубляло неловкость. Я убрала ногу и села на кровати.
– Вы, кажется, живете в Тель-Авиве?
Он пожал плечами.
– И как оно там?
– А вы часом не из леваков? Ну конечно, как же иначе. Подруга Товии, Оксфордский университет, благодарю покорно. В ваших глазах я, наверное, мерзкий участник империалистических войн.
Я чувствовала запах его лосьона после бритья – дерзкий, чуть бальзамический.
– Я всего лишь имела в виду, что не ожидала вас увидеть. Куда мне теперь податься?
–Боже, да вы испугались, ха-ха. Бедняжка. Где же мои манеры? Да-да, я прилетел только вчера и собирался остановиться у друзей, но оказалось, что Сони беременна, а Уинстон решил
– Точно?
– Я не думаю, что зейде станет возражать.
– Почему вы так говорите?
– Как?
– Как будто вам все смешно. Вы пытаетесь произвести на меня впечатление?
Гидеон хохотнул.
– Не хочу вас расстраивать, дорогая, но я уже давным-давно не стремлюсь произвести впечатление на девушек. Не пугайтесь вы так. И прежде чем вы спросите: нет, они не знают, так что не говорите им. Тем более что это даже не правда. Они знают, конечно, знают, но притворяются, будто нет.
Теперь, познакомившись со всеми тремя детьми Розенталей, я понемногу разобралась, откуда взялись те или иные их манеры. К примеру, их безупречный выговор. Всего-навсего два поколения назад Розентали изъяснялись на ломаном английском; произношение их формировалось столько же в гетто и в лагере, сколько на улицах Лондона. Современные Розентали – преуспевающие иммигранты в третьем поколении, чье место в этой (и любой другой) стране всегда было ненадежным. Родители с малых лет учили детей разговаривать членораздельно, не глотать звуки. В Оксфорде мне случалось встречать парнишек из частных школ, изъяснявшихся на мокни[59]. У Розенталей, напротив, речь была как у аристократов ушедшей эпохи.
– Ваши родители точно не будут против?
– Против чего?
– Чтобы я ночевала в комнате вашего деда.
– Эрик и Ханна? Да они даже не заметят. Наверное, я должен спросить, не желаете ли вы чего. Кажется, так поступают хозяева.
Я попросила чашку чая, эрл грей, немного молока.
– Чая? Вы в курсе, что уже седьмой час? Вы же не из мормонов?
Я проспала дольше, чем думала. Свет за окнами еще не погас.
– Мормоны не пьют чай, – сердито проворчала я.
– Неужели? И кофе не пьют? Ого! Только представьте себе: всю жизнь ведешь себя хорошо, переводишь старушек через дорогу, потом попадаешь на небо, а тебя не пускают, потому что гребаные мормоны оказались правы. Ты слишком любил капучино, приятель, так что проваливай в ад.
Гидеон шарил в кармане. У меня сложилось впечатление, что он никогда не бывает полностью неподвижен – странная черта для бывшего солдата.
– И что вы будете пить? – спросила я.
– Вино. Я сейчас открою бутылку, хотите, налью вам бокал. Не отказывайтесь из вежливости.
– Я не прикидываюсь, – сказала я. – Я всегда вежливая, меня так воспитывали.
– Это вы меня так поддели? Я так и знал, вы девица с характером, хоть и зануда.
Он подошел к шкафу и принялся доставать оттуда подушки, постельное белье, несколько обувных коробок, перехваченных резинками. Наконец – на полу уже образовалась куча вещей – извлек из шкафа пыльную бутылку пино-нуар.
– Так и знал, что она тут! Последняя, между прочим, все прочие погубила жестокая длань судьбы. Как в истории про Одиссея и Циклопа, ха-ха, только на этот раз победил Циклоп. – Он откупорил бутылку штопором с брелока для ключей. – В этом доме все приходится прятать, особенно выпивку. Вся семья сплошь пьянчуги и воры. Даже малютка Товия. Где он, кстати? Почему не ухаживает за вами?
Гидеон взял из шкафчика возле кровати и протянул мне бокал, к которому явно не прикасались столько же, сколько к самой бутылке. И когда он налил мне вина, на чернильную его поверхность всплыли частички пыли.
–Ну что,
