Жар полностью

Элси, зажав меж большим и указательным пальцами спичку, принялась зажигать свечи, а Ханна произносила благословение на иврите. Борух Ато Адой-ной Элой-эйну Мэлэх Оойлом… Мне случалось не раз наблюдать подобные ритуалы, и иностранные слова казались знакомыми, но такого я прежде не видела. Пыл и страсть Розенталей свидетельствовали о глубине чувств, неведомой в оксфордской реформистской синагоге. Здесь было нечто вековое, исконное, поистине очень похожее на то, как праздновали шабат в древнем Израиле и Иудее задолго до рождения Иисуса, когда после недельных трудов семьи собирались у очага и благодарили Ашема за то, что они еще живы, у них есть пища и они заслужили очередную короткую передышку средь тягот бытия.

Свечи зажгли, благословение дочитали, и я вдруг осознала, что рядом со мной стоит Гидеон.

– Теперь ваша очередь, – прошептал он мне на ухо.

Я не поняла, что он имеет в виду.

–Товия! Убери телефон. Давайте уж как положено,– сказал Эрик.– Лекавод шабес.

Товия, не извинившись, сунул мобильник в карман. Суточный запрет на любую работу, созидание и торговлю вступил в силу. Пользоваться электроприборами запрещается. Нельзя даже писать от руки. Я почувствовала, что у меня в кармане вибрирует телефон, но достать его не решилась.

В тот вечер мы пировали, как короли. Я-то готовилась к рыхлым рыбным тефтелям, крекерам и мерзотному хрену со свеклой, который мне случалось пробовать в шабат. Нам же подали густой паштет, намазанный тонким слоем на ломтики хлеба, горячего, только что из духовки, розовый с серебром гравлакс, украшенный таинственными травами, вино, вкуснейшее мясо разных видов и вдобавок всевозможные соусы и намазки. Не успевала я допить бокал, как кто-нибудь – обычно Эрик – тянулся его наполнить. Гидеон ел с аппетитом. Снова и снова накладывал на тарелку горы снеди и за считаные минуты уплетал, причем с удовольствием. Лишь понаблюдав за тем, как он ест, я заметила, какие у него пухлые щеки. Ему тогда было двадцать с небольшим, если он и дальше будет так лопать, к тридцати пяти обзаведется брюшком. Я нахваливала блюда. И на каждый мой комплимент Гидеон говорил: а как иначе, ведь это ваш последний шабат. Такое чувство, что, если его шутке не рассмеялись, он расценивал это как призыв повторить ее, причем с еще большим пылом.

За ужином Розентали могли бы сойти за обычную семью. Почти. Гидеон, Эрик и Ханна вели себя как гостеприимные хозяева, с удовольствием общались друг с другом. Сплетничали о старых знакомых, рассказывали, что у них нового, с интересом расспрашивали друг друга о жизни.

Эрик взялся объяснить мне, как человеку несведущему, значение шабата.

–Работа без остановки – это не жизнь. Потому-то рабовладение и считается страшным грехом. Шабат разрывает цепи. Сколько вы у нас пробудете? Если останетесь до завтрашнего вечера, застанете Авдалу. Это стоит увидеть.

Я покосилась на Товию и ответила, что еще не решила, но, возможно, мне надо будет уехать пораньше.

– Оставайтесь непременно, – вмешалась Ханна. – У нас будет особый гость.

– Второй особый гость, – поправил ее Эрик.

– Нас почтит своим присутствием рабби Гроссман, – продолжала Ханна. – Вам обязательно нужно с ним познакомиться.

Товия поднял глаза от тарелки.

– Что ему надо?

– А сам как думаешь? – встрял Гидеон. – Будет изгонять дьявола из этой вот ведьмочки. Последняя битва: магия белая против магии черной.

– Вы серьезно? – уточнил Товия.

Эрик вздохнул.

– Эммануэль Гроссман – не Макс фон Сюдов. Кейт, я должен извиниться за этих двоих дебилов, моих сыновей. Рабби Гроссман придет совершить Авдалу со старыми друзьями. Только и всего.

– Великолепно, – проговорил Товия. – Жду не дождусь, когда он сразит меня своей мудростью.

Во все продолжение разговора Элси молчала.

Эрику явно хотелось сменить тему; не обращая внимания на непочтительность Товии, он продолжал разговор. Оказалось, у нас с ним есть общее: мы оба читали Эли Шульца. Эрик признал, что его книга о Шоа не имеет аналогов.

–Я как-то раз с ним встречалась,– сказала Ханна.– Мы участвовали в одних чтениях. Мне неловко об этом говорить, но, по-моему, он со мной флиртовал.

– У него есть вкус. – Эрик послал ей воздушный поцелуй.

Он вновь управлял разговором. Благодаря его роду занятий у него накопилось немало забавных историй. Персонажами большинства из них были безмозглые полисмены и продажные барристеры, которые понимали, как ошибались, лишь после Эрикова вмешательства.

– Я знаю таких, которые не позволяли своим клиентам оспаривать иск. Если дело не дошло до суда, гонорар уменьшается вдвое. И если потом этому идиоту вынесут более суровый приговор, что с того? Никто же не умер.

Гидеон напомнил отцу, что нельзя говорить о работе.

– Это же притча! Иллюстрация человеческой глупости!