Насколько хорошо все было во сне, настолько же хреново оказалось в реальности. Стоило лишь зайти в класс, как шепотки пролетели над партами, словно легкий ветер разворошил сухую листву.
Куда не повернешь голову, кругом одни взгляды. Особенно изнывала от любопытства Ритка Зарубина, бедная аж рот открыла. Ну еще бы, такая драма — лучший друг увел девушку из-под носа товарища, что же теперь будет? А ничего не будет — обломитесь! Бросил портфель и сбежал к младшеклассникам, только бы не видеть эти рожи. И вот теперь возвращаться…
— Кузьма, возьми сам тетрадку — разрешаю. Она в портфеле лежит, в первом отделении.
— Ты чего, — возмутился Кузьма, — не буду я брать чужое.
Все бы были такими щепетильными.
Третья парта в первом ряду непривычно пустовала. Впервые с начальных классов я оказался за ней одни — в гордом одиночестве, без привычного соседа под боком.
Костян съехал и правильно сделал, потому как в противном случае я бы не удержался и обязательно ему помог. Я и сейчас с трудом сдерживался, чтобы не подойти и не навалять предателю, как следует. Этот козел… эта сука теперь с Олькой сидела за одной партой. С моей Олькой!
— Уже на эти выходные домик сняли? А на какой турбазе, на Приморской возле стрелки? Алла, ну я не знаю, у нас с Костиком были другие планы на субботу, — это был не мираж и не слуховые галлюцинации. Стоило лишь повернуть голову, чтобы убедиться в этом.
Олька смеется, болтая с девчонками. А Костик… хотя какой он теперь Костик — гнида позорная. Неловко улыбается, делает вид, что участвует в общем веселье, а сам напряжен. Боится и правильно делает, потому как морду ему набить, ну очень хочется. И плевать на проблемы: на последующую выволочку от директрисы, на исключение из школы, на слезы матери.
Какая же он гнида…
Цифры и графики мелькали на доске, сменяя друг друга — на уроке геометрии объясняли новый материал, но я не слушал. Пропустил и алгебру с историей.
Очнулся только на четвертой перемене, когда проход загородил вечно жизнерадостный Пашка:
— Чего такой смурной, сохатый? Рога ходить мешают?
Хотел я ему втащить, без лишних слов и предисловий, но тут на линии огня возникла широкоплечая фигура Дюши.
— Пашок, срулил отсюда.
— Чего это?
— Воздухом, говорю, подыши.
— Не хочу я дышать, — пробурчал Пашка, но Дюшу послушал и в сторону отступил.
— И ты Синица, иди расслабься, пока не прибил кого ненароком.
Я все ждал, когда последует продолжение от Дюши. Глупо упускать такой повод поглумиться над извечным врагом. Но Соломатин не сказал больше ни слова, лишь развернулся и молча зашагал в сторону буфета.
До ушей долетело бормотание раздосадованного Пашки:
— Воздухом, говорит, подыши… Что я, дурной что ли, на улицу переться, когда дожди.
После уроков я домой не пошел, а занял позицию на подоконнике. Хорошая точка для наблюдения за вездесущими роботами-уборщиками. Черные шайбы шныряли по полу, натирая и без того чистую плитку до блеска. Администрация школы буквально помешалась на гигиене помещений — объявления висели на каждом шагу, а диктор в начале каждого учебного дня напоминал, что и где следует мыть. Даже огромное информационное табло в атриуме гласило:
Одной обувкой дело не ограничивалось. В туалете пахло цитрусовыми, шторы стирали каждый месяц, а подоконники буквально скрипели от блеска, и пылинки не сыскать. Василий Иванович говорил, что все дело в строгих нормативах минздрава, и не менее строгих штрафных санкциях за их несоблюдение. Дескать Ольга Владимировна буквально дрожит от страха, опасаясь допустить ошибку.
Так говорил Василий Иванович, но лично я сомневался, чтобы наша директриса дрожала или кого-то там боялась. Обыкновенно боялись ее, потому как женщина строгая, со стальным взглядом и поставленным командным голосом. Даже представители вездесущего управления по «научобру» лишний раз не рисковали с ней связываться.
Единственным человеком, которого в школе боялись больше, чем директрисы, был сам Василий Иванович. Ходили слухи, что он в одиночку разобрался с гопниками в заброшенном гаражном массиве. Кто утверждал, что их трое было, другие — что пятеро, но все сходились в одном — без смертоубийства не обошлось. Почему уборщик после этого не сел, история умалчивала.
