– Никуда, – отрезала Олива и, выйдя вслед за Аней, хлопнула входной дверью.
– Поругались что ли? – Мочалыч кивнул на только что закрывшуюся за подругами дверь.
– А-а! – махнул рукой Салтыков, – Так вот я и говорю – в большом городе больше возможностей…
– Ну не знаю, все лезут в столицы – что там, мёдом, что ли, намазано? – возразил Райдер.
– Да ты сам посуди – тут, в Архангельске, какое строительство? Бесперспективняк.
В Питере больше возможностей раскрутить свой бизнес, – с важным видом пояснил Салтыков, гася окурок о пепельницу, – Я так тоже планирую в обозримом будущем перебраться в Питер.
– А почему не в Москву? – спросил Паха Мочалыч, очевидно намекая Салтыкову на брак с москвичкой.
– Не, в Питер. Отец с матерью туда в скором времени переедут – у них уже есть там квартира, эту продавать будут. А мне тут оставаться при такой возможности – лохом быть. Есть вариант, конечно, – усмехнулся Салтыков, – Попробовать пока начать здесь – всё-таки, и команда уже фактически собрана, и с арендой офиса отец поможет. Надо только приобрести лицензию на проектирование зданий и сооружений; ну а там…
– А сколько такая лицензия стоит, не знаешь? – осведомился Райдер.
– Где-то около трёхсот косарей. Но это стоит того.
– Богатеет советский народ, – изрёк Гладиатор, который тоже присутствовал в гостиной.
– Слышь, Салт, а ты чё, в натуре что ли жениться собрался? – ввернул в тему Макс Копалин, – Как ты одно с другим-то будешь совмещать?
– Макс прав, – поддержал его Павля, – Если щас женишься, то придётся тебе отложить все свои бизнес-планы в долгий ящик.
– Щас я жениться и не собираюсь, – сказал Салтыков, – Я же не враг сам себе, чтобы идти вразрез моим планам.
– Как? А Олива вчера говорила, что после праздников вы подадите заявку в ЗАГС… – недоуменно произнёс Райдер.
– Глупости, – отрезал Салтыков, – Бабья чушь. Какая щас может быть женитьба?!
Жилья у нас нет, высшего образования у неё нет. Да и родители против. Что я, на ней женюсь, чтобы всю жизнь с ней потом по съёмным квартирам таскаться да спать на казённом матрасе?
– А летом говорил: женюсь, женюсь… – поддел его Павля.
– Так то летом было, – отмахнулся Салтыков, – А щас зима на дворе. Ну чё, я увлёкся, конечно, в тот момент мало чего соображал…
– Так Олива до сих пор думает, что ты на ней женишься? – спросил Саня Негодяев,
– Я когда Аню вчера отвозил на машине, спросил, на сколько дней они с Оливой в Арх приехали. Так Аня сказала, что она уедет восьмого, а Олива тут останется…
– Дааа?! – Салтыков даже вскочил.
– Ну всё, Салт. Ты попал, – хлопнул в ладоши Макс Копалин, – Вот уж попандос так попандос…
– Так, подожди! Как это… Не, серьёзно что ли?! – опешил Салтыков, – Аня уедет в Москву без Оливы?..
– Ну, во всяком случае, Аня мне так сказала, – ответил Саня, – Тебе давно следовало поговорить с Оливой на эту тему, а ты меня не слушал. Вот и дождался.
– Да уж… – ошарашенно произнёс Салтыков, – Всё зашло слишком далеко.
– Так поговори с ней, пока не поздно!
– Надеюсь, что ещё не поздно, – Салтыков криво ухмыльнулся, – Но ты прав, Саня.
Сегодня же вечером я с ней поговорю.
– Ох и неприятный же разговор тебя ждёт! – хихикнул со своего кресла Павля, – Представляю, сколько визгу будет…
– Ничего не поделаешь, – вздохнул Салтыков, – Как говорится, чему быть, того не миновать.
Ночные улицы Архангельска после вчерашних новогодних гуляний были почти безлюдны.
Кое-где ещё виднелись объедки вчерашнего праздника в виде взрываемых мальчишками петард да небольших кучек праздно гуляющего народа на площади возле ёлки.
Аня и Олива, пройдя мимо нарядных витрин уже закрывшихся центральных магазинов, вышли к высотке и, миновав поблёскивающие в отсветах разноцветных гирлянд ледяные фигуры, свернули на архангельский "Арбат" – улицу Чумбарова-Лучинского.
Чумбаровка была одним из самых любимых мест Оливы в Архангельске. Это была тихая, вымощенная плитами улочка, как и Арбат, созданная исключительно для пешеходов.
По бокам её стояли красивые старинные здания – в основном музеи, памятники архитектуры. Как и на московском Арбате, были там и магазины, и кафетерии. Летом на газонах и клумбах Чумбаровки цвели ярко-оранжевые маргаритки, лиловые ирисы, пёстрые анютины глазки, а резные скамейки укрывала прохладная сень акаций и серебристых тополей; зимой же скамейки были пустынны, равно как и детские качели с каруселями, лишь поблёскивали в свете фонарей выстроенные то тут, то там изящные ледяные фигуры, а в центре Чумбаровки высилась, играя причудливой иллюминацией гирлянд, нарядная величавая ёлка.
Однако ни Аня, ни Олива не могли в этот вечер в полной мере насладиться красивым видом нарядных зимних улиц, открывающихся их взорам. Олива была вся на нервах из-за Салтыкова и до сих пор не могла отойти; к тому же, на улице был мороз, и Аня, будучи изнеженной, тут же заскулила, что ей холодно.
– Если хочешь, ты можешь вернуться домой, – сказала Олива, – А я не вернусь. Я не хочу его видеть, тем более, ему на меня по большому счёту насрать. Пусть там сидит бухает со своими приятелями.
