Снимаем погоны и очищаем карманы от всего, что может навредить, если попадём в плен. Пакую в карманы перевязочный пакет и пару герметичных пакетов с водой – на Ближнем Востоке летом лишний литр воды не помеха, а помощь. Тщательнее, чем обычно, проверяю и подгоняю спасательный жилет. Перекладываю штурманский пакет, чтобы было удобнее вытаскивать более важные карты и данные связи. Перепроверяю табельный пистолет, выданный на время ведения боевых действий, и обоймы к нему. Снаряжение готово. И я сам тоже готов к выходу к самолёту.
Р. и я выходим на крыльцо: нас уже ждёт минибус. Все вокруг заняты важностью момента, несколько «первоклашек» бегают вокруг и фотографируют каждый наш шаг.
Нам не до этого. Мы уже отрешены от земного притяжения, в мыслях мы уже всецело погружены в детали исполнения задания.
Р. и я (справа) выходим из эскадрильи. © [битая ссылка] www.iaf.org.il
У самолёта проверяю книги: топливо, боеприпасы, запалы. Обхожу самолёт и проверяю крепление бомб, подозрительные потёки масла на земле. Технари вокруг меня волнуются, знают, что идём на что-то необычное, а на что именно, не знают. Спрашивать не велено, да и к нам сейчас не подступиться.
Без обычных улыбок и шуточек залезаю в кабину и закрываю фонарь. В наступившей тишине располагаюсь поудобнее, раскладываю карты полёта, таблицы связи. Проверяю время, слежу за стрелкой минут и повторяю опять и опять, уже наизусть, детали полёта и опознания нашей цели. А вот и время подошло.
Запускаю двигатель, машинально проверяю системы – электропитание, гидравлику. Настраиваю радио и навигационные приборы. Получаю разрешение от диспетчера и потихоньку выкатываю самолёт на рулёжную дорожку.
На старте куча машин: заправщики, пожарные, штабные. Подкатываюсь осторожно: самолёт-то тяжёлый, при повороте приходится добавлять обороты, а там, глядишь, ненароком можно и сдуть кого-то. Только и не хватало сейчас ЧП на старте.
Подбегает наш инженер-лейтенант, карабкается на крыло и вручную дозаправляет мой «Скайхок» до последнего возможного литра. Спрыгивает, для очистки совести обходит самолёт, перепроверяет подвеску бомб и настройку запалов.
Подходит к левой, передней стороне фонаря и ждёт, чтобы я обратил на него внимание. Поворачиваю к нему голову – я в шлеме с опущенным противосолнечным щитком, он моих глаз не видит. Он подымает большой палец вверх: «всё ОК», берёт под козырёк. Я киваю в знак благодарности и отдаю честь. Он бежит дальше к моему ведомому.
Несколько минут на старте мы ждём разрешения на взлёт. В голове спокойно, мысли чередуются: то гадаешь, как там проходит операция, то думается о деталях нашего задания, то кажется, что вот-вот наш полёт отменят и диспетчер отправит нас обратно в эскадрилью.
Вдруг – вот оно! Разрешение на взлёт!
Выруливаем, последний взгляд на Р., на его самолёт (не потекло ли у него там чего), вижу его сигнал «я ОК», отпускаю тормоза и начинаю разбег. Самолёт тяжёлый, солнце в зените, день жаркий. Ручка чуть вперёд, даю моему «Скайхоку» набрать скорость и плавно отрываю его от бетонки. Шасси и закрылки вверх, проверка кабины. Всё работает как надо, прибираю обороты, даю Р. возможность быстро пристроиться. Поворачиваем налево к морю, пересекаем побережье, доворачиваем вправо до севера и набираем высоту.
Ближе к границе перехожу на канал связи операции, и то, что я слышу, заставляет меня сбавить обороты двигателя и перейти на режим полёта максимальной продолжительности.
По радио слышу взволнованные голоса ведущих передо мной, перебивчатые ответы диспетчера и шум сирийских радиоглушилок. Становится понятно, что операция затягивается, но пока непонятно, почему. Ясно, что сирийцы огрызаются и глушат почти все каналы связи, значит, поднимают свои истребители в воздух.
Замечаю, что глушилка врубается после нескольких фраз, а не по теме. Ага, значит, сканируют диапазон и автоматически глушат всех, кто говорит, а не тех, кто говорит по делу. Решаю продолжить полет втихомолку, без лишних репортажей, с переходом на запасные каналы.
Р. держит позицию вблизи меня, и мы можем «переговариваться» визуальными сигналами. Так я могу показать ему, на какой канал перехожу и успеть выдать ему в эфир несколько фраз, чтобы скоординировать наши действия, прежде чем нас заглушат.
Пока мы с Р., как пара цепеллинов, медленно, но экономно продвигаемся на север, к выделенному нам району ожидания, слушаю, как в воздухе разыгрывается драма. Наш комэск, который взлетел перед нами минут на 40 раньше, просит разрешения войти в зону боевой работы для атаки, но получает отказ.
Формулировка отказа проста и загадочна: «подожди». Через несколько минут он просит повторно и опять получает «подожди». Проходят ещё минут пять, и он просит опять, на этот раз, подымая голос.
Он, как и все мы, понимает, что каждый диспетчер на боевом посту знает точно, кто там сидит в самолёте, тем более, когда «под его рукой» выполняет задание какой-либо комэск. В ответ опять получает «ждать» и решает выложить последний козырь.
