Я попытался собраться с мыслями, чтобы что-нибудь придумать. Это было трудно. В голове царил кавардак. Мысли прыгали с пятого на десятое. Но тут я заметил, как терпеливо смотрит на меня Кенни, дожидаясь, чтобы я сказал, что делать.
Я сосредоточился изо всех сил.
Он мог бы подняться вверх по течению до того места, где берега были не такие высокие и крутые. Но выше того места, где мы с ним сейчас очутились, обрывистые каменные склоны подступали вплотную к реке. Кенни пришлось бы долго идти по ледяной воде. А мы с ним и так промёрзли до костей. А если он ещё и промокнет… Я даже не хотел думать о том, что тогда будет.
Путь вниз по течению показался мне более лёгким. Поток там мчался даже быстрее, чем раньше, но зато между ним и склоном ущелья тянулась полоска плоского берега, на ней попадались завалы камней, через которые было просто перелезть. Двигаясь вниз, Кенни вполне может дойти до места, где у него получится выбраться из ущелья.
От боли и потрясения я было забыл, как сильно я замёрз, но стук зубов мне об этом напомнил. Они издавали звук, похожий на тот, каким мы в детстве изображали стрельбу из пулемёта. Сквозь это тра-та-та было очень трудно говорить. Но я всё-таки выдавил из себя несколько слов.
— Туда, Кенни, — проговорил я. — Иди в ту сторону вдоль реки, пока не сможешь вылезти наверх. Дорога должна быть близко. Её, кажется, даже чуть-чуть слышно.
Мне и правда казалось, что, если прислушаться, можно расслышать отдалённый рёв машин. Но от боли и холода у меня туманилось в голове, и на самом деле это шумел несущийся по камням поток.
Кенни нерешительно замер.
— Боюсь, — сказал он.
— Ну что ты, как дурак? Я пошутил. Гайтраша не существует.
— Я не его боюсь.
— А чего? — спросил я. — Боишься заблудиться?
— Нет.
— Чего же тогда? — Прозвучало это как
— Я боюсь, что ты… что ты… — Докончить фразу Кенни не смог.
Когда он снова меня обнял, мне на лицо капнуло несколько горячих слезинок.
— Со мной всё будет хорошо, — сказал я. — А тебе пора идти.
— Я не хочу остаться один.
— Ты никогда не останешься один. Мы всегда будем вместе. Но чтобы мы были вместе, сейчас тебе надо идти. Давай, пожалуйста, иди.
Наконец Кенни встал и пошёл прочь. Тина тоже встала. Сначала она посмотрела на Кенни, потом на меня. Казалось, собака пыталась понять, кому из нас она нужнее, хотя скорее просто соображала, в чьей компании у неё больше шансов выжить. В итоге Тина сделала выбор и засеменила за Кенни. Несколько секунд спустя они скрылись за поворотом ущелья.
Только я собрался издать оглушительный вопль ужаса и муки, который я сдерживал с самого момента падения, из-за поворота бегом вылетел Кенни.
— Вот, — сказал он. — Тебе это нужнее.
Он снял с себя шарф и перчатки.
— Нет, Кенни, лучше оставь себе. Я же ненавижу «Лидс Юнайтед».
— Всё равно надевай, — сказал Кенни. — Я про это никому не расскажу.
Про шапку он, наверно, просто забыл, а то бы отдал мне и её. Напоминать я не стал. Он намотал на меня шарф и даже натянул перчатки, хотя я и прятал руки в рукава. Перчатки Кенни промочил, когда пытался взобраться на склон, но и в мокрых в них было лучше, чем без них.
— Я мухой туда и обратно, — сказал Кенни, повторяя за отцом, который раньше говорил так, отправляясь в паб.
А потом он ушёл, и Тина вместе с ним.
Я лежал на холодных сырых камнях. Беспомощный, напуганный и дрожащий. Если не шевелиться, боль от ноги просто тупо пульсировала во всём теле, но малейшее движение вызывало страшную муку. В довершение ко всему я был совсем один.
Сколько ещё мне так лежать? Сколько времени понадобится Кенни, чтобы вдоль русла реки дойти до тропы, а по тропе — до проезжей дороги? Двадцать минут? Полчаса? Но потом ему надо будет поймать машину. А если машин не будет? Кого понесёт ночью кататься по холмам? Нет, кто-нибудь обязательно поедет. Тут же всё-таки не Внешняя Монголия, а чёртов Йоркшир. Тут полно народу. За всю мою жизнь не бывало такого, чтобы я за целый день не встретил ни души. Так устроен мир. Люди — они везде. От них не спрячешься, даже если захочешь. Приезжаешь, например, в Лидс, а там их тысячи, миллионы, миллиарды, их столько, что не сосчитать. Они кишат повсюду, такие разные и при этом такие одинаковые, и никто из них ничего про тебя не знает. Даже в деревне теперь почти так же. Новые дома, новые люди — люди, о чьём прошлом ты никогда ничего не узнаешь.
Холодно.
И снова пошёл снег. Ветер в ущелье не задувал, а нависавшие над обрывом деревья немного укрывали меня от снега. Но снег повалил так густо, что и до меня долетали тяжёлые мокрые хлопья. Несколько упали мне на губу. Я их слизнул. Мне понравилось. До этого момента я не понимал, как сильно мне хочется пить. Я задрал голову, открыл рот и стал ждать, чтобы в него нападали ещё снежинки. При этом я ещё совсем маленьким знал, что снег и дождь пить невозможно — даже когда льёт как из ведра.
