Заплатив по пятаку, Митя и Фешка вошли в шатер, куда уже поднабилась публика. Ее развлекал оркестрик: старичок-скрипач, долговязый юноша-флейтист и трубач из городской пожарной команды. Светящиеся под куполом разноцветные фонарики и музыка создавали обстановку праздничности и ожидания чего-то необыкновенного. Зрители по временам от нетерпения хлопали в ладоши. Наконец, музыканты заиграли бравурный марш, арену осветили ярче. Представление началось.
Очень скоро стало ясно, что труппа приехала второразрядная, но неизбалованные тоболяки принимали хорошо и ее. Митя аплодировал вместе со всеми. Особенно понравилось ему выступление маленькой акробатки. Мускулистый партнер держал ее на одной руке и крутил вокруг себя. Потом девочка стояла вниз головой на шаре, который лежал на качающейся доске. По окончании номера циркачка изящно спрыгнула, сделала тройное сальто, книксен и убежала с арены.
- Ловкая девка, - похвалил Фешка. - Я вертанусь раз - и амба, а она, как мельница...
- Артистка, - согласился Митя. - И жизнь у нее - не соскучишься: сегодня в одном городе, завтра - в другом. Сколько впечатлений! Я ей завидую.
- А я нет, - фыркнул приятель. - Она, наверно, вечером пластом лежит от усталости. Покрутись ты так, я погляжу! Из балагана только есть и спать выходит.
Митя озадаченно посмотрел на Фешку. Ведь он прав: жизнь девочки нелегка. Учиться ли она? Есть ли у нее мать? Порасспросить бы у самой...
На арену торжественно под бравурный звуки марша вышел ибн Гусейн. Из-под его зеленой бархатной жилетки проглядывало смуглое тело. Голову мага украшал пышный тюрбан. Оркестр смолк, и факир извлек из кармана дудочку. Он заиграл на ней тягучую мелодию. Из ящика, принесенного служителем, высунулись две змеи. Они раскрыли пасти и извивались в такт музыке...
Где-то в балагане расплакался ребенок. Публика зашикала, и мать понесла его к выходу. Меж тем, факир перестал играть, и змеи убрались в свой ящик. Раздались аплодисменты. Труппа трижды выходила на арену, кланялась и потом исчезла окончательно. Народ покинул балаган.
На площади приятели собрались было расстаться, но насторожились. Люди с Казачьей площади спешили к берегу Курдюмки.
- Погоди, Митяй, на речке, кажись, снова кулачная потеха, - сказал Фешка. - Посмотрим?
Мальчики устремились за толпой. Проходя через базар, они увидели, как торговцы стягивают с себя передники, навешивают на лавки замки.
- И у приказчиков кулаки чешутся. Однако драться будут немногие, предсказал Фешка. - Шевелись, а то поспеем только к концу боя...
18. Заботы Марьи Дмитриевны
В полуденный воскресный час в доме Менделеевых обычно воцарялась та ничем не нарушаемая тишина, когда домашние отдыхали или отсутствовали. Так было и на сей раз. Иван Павлович уехал договариваться с омскими купцами о поставке партии аремзянской посуды и должен был воротиться только дня через два. Впрочем, он мог задержаться и погостить у жившей в Омске дочери Кати и ее мужа Якова Капустина, который служил в губернском правлении и уже имел чин коллежского советника. Сын Ваня, у зятя под рукой, ходил пока в регистраторах, но подавал надежды на большее.
Лизу Марья Дмитриевна с утра отправила на бричке за провизией: дочь должна объехать лавки знакомых купцов, а также сделать покупки на базаре. Полю позвала в гости Екатерина Федоровна Непряхина, давняя знакомая Менделеевых, дама, известная редкой набожностью и благотворительными делами. Паша ушел к Фонвизиным, устроившим в воскресенье детский праздник. Туда звали и Митю, но он отказался: между братьями наблюдалось то явное, то скрытое соперничество, иногда у них случались и ссоры. Но сегодня все было мирно. Просто Митя сказал, что пойдет к Фешке...
Прасковья на кухне чистила к обеду картофель, Марья Дмитриевна ей помогала. Женщины неторопливо переговаривались.
- Не занедужил бы в пути Иван Павлович, - беспокоилась Марья Дмитриевна. - Слабоват он здоровьем стал в последние годы. А раньше был орел. Зимой без рубашки подчас ходил, это на нашем-то сибирском морозе...
- Возраст никого не красит, - поддакнула Прасковья. - Бог милостив, вернется благополучно, не впервой в Омск ездит. Я больше о Полиньке беспокоюсь, хотя ей и полегчало. Вишь, опять к Непряхиной подалась... Правду скажу: тает она словно ледок на вешнем солнышке. Ну, впрямь, сосулечка хрустальная.
- Не береди душу, Параша! - вздохнула Марья Дмитриевна. - Сама вижу: больна Полюшка и телом, и духом. В ее беде себя виню. Все силы и время заводу отдавала. Мало за детьми присматривала, хотя всегда помнила о них. Воспитывала по-христиански, по обычаю родителей наших. Только проповедь моя затронула их сердца по-разному. В Поле такой ответный огонь вспыхнул, какого и возжечь не желала. Теперь она полдня молится, полдня бедным помогает. Да видит - всем не помочь. От того и мается...
- Горя-то вокруг - море. А Поля словно святая.
