- Святая и есть. Позапрошлой весной совсем собралась в монастырь податься, еле упросила остаться. Мол, и отсюда будет слышна твоя молитва. Покорилась, но в церковь зачастила. В любую погоду утром и вечером - в храм. Молится, стоя на коленях, пол-то бывает холодный. Застудилась...
- Кусок хлеба не съест - нищим отдаст. Они за нее на паперти бога молят. А ей, видать, лестно...
- Не ради лести старается Аполлинария, о сирых радеет. Только почему ей самой счастья нет? - Марья Дмитриевна приложила к глазам платок.
Кухарка поспешила сменить тему разговора, спросив: приготовить ли к обеду салат.
- Его целая миска от завтрака осталась, - успокаиваясь, ответила Марья Дмитриевна. - Разве что блинов испечь? Со сметаной и поедим. Принеси-ка ее из погреба.
Прасковья, шаркая шлепанцами, отправилась в переднюю. Натянула телогрейку и через заднюю дверь вышла во двор. День был прохладный, безветренный. Слышалось, как в конюшне взбрыкивали лошади, шуршали сеном в яслях. В хлеву коровы ритмично и звучно перетирали жвачку. Раз-другой суматошно шарахнулись овцы и затихли...
Кухарка отворила дверь погреба и, нащупывая в полутьме ногой ступени, спустилась на земляной, влажный пол. В полутемном погребе, заставленном боченками, ящиками, кринками, было холодно и пахло плесенью. Прасковья привычно нашла на полке нужную кринку и выбралась наружу.
- Не испортилась ли? - засомневалась кухарка.
Она попробовала сметану и охнула: в кринке закупалась мышь. Первой мыслью стряпухи было выплеснуть сметану в помойку, но затем она решила посоветоваться с хозяйкой, вдруг та распорядится иначе. В последние годы Менделеевы жили скромнее, чем раньше. После возвращения из Аремзянского в Тобольск на постоянное жительство стеклянный завод прежнего дохода не давал. Да и условия их жизни в городе изменились. Лошадей, кроме трех, пришлось продать. Из прочей живности оставили двух дойных коров, не считая телок, десяток овец, трех свиней... Марья Дмитриевна теперь реже выезжала из дома с визитами, посещала только близких родственников и друзей, больше внимания уделяла детям, особенно мальчикам.
Войдя в гостиную, служившую хозяйке и кабинетом, Прасковья осведомилась:
- Вылить сметану или нет? В нее мышь попала.
Марья Дмитриевна стояла за ореховой конторкой и собиралась что-то писать. Она подняла голову:
- Разумеется, выплесни, Параша. Нет, пожалуй, отдай поросятам. А блины будем есть с брусничным вареньем. Только и дела. Лучше скажи мне, что за шум на улице? Опять сошлись драчуны на Курдюмке?
- Угадала, матушка. Кулачный бой ноне, - подтвердила Прасковья. Мужики с Большой Болотной тоже туда подались. Иные на бойцов поглазеть, иные сами не утерпят, ввяжутся...
- Кому, что нравится, - сказала Марья Дмитриевна. - Меня другое беспокоит: где Паша и Митя?
- Должно быть, по городу болтаются. Может, уже на Курдюмке.
- Пусть за ними сходит Яша, - распорядилась хозяйка.
Слуга Яков был для Паши и Мити вроде дядьки. Он присматривал за ними, прививал им хозяйственные навыки, стремясь научить тому, что умел сам. А умел Яков многое. Числясь лакеем, при необходимости плотничал, столярничал, косил вместе с Ларионом траву, стерег сад. Если заболевал кучер, то ездил на бричке и обихаживал лошадей. Спокойный, покладистый, с годами Яков сделался в доме незаменимым человеком.
- Если Яша найдет наших колобродников, то пусть велит им немедленно идти домой, - наказывала Марья Дмитриевна. - А лучше ступай с ним: вдвоем искать сподручнее.
Яков и Прасковья вскоре ушли, а госпожа Менделеева вновь погрузилась в мир цифр, подсчитывая заводские доходы и расходы. Делала она это быстро, в уме, и пользовалась счетами нечасто. Впрочем, сегодня перо по бумаге двигалось медленнее обычного: Марья Дмитриевна беспокоилась за сыновей. Ох, эти мальчишки! Сколько раз им говорено, чтобы не уходили слишком далеко от дома и не лезли во всякие заварушки... Она извлекла из ящика стола чистой лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу и принялась сочинять письмо в Омск:
"Любезнейшие Яков Семенович и Катенька!
Благодарю Олечку и Ванечку за письма. (Тут она подумала, что дочь и сын могли бы слать письма чаще и не пропускать почты.) Письма ваши - мое утешение..."
Она кратко уведомила омичей о своих заводских и домашних заботах и завершила послание привычной фразой: "Заочно вас целую и посылаю мое родительское благословение детям".
Сознание исполненного долга несколько приподняло настроение Марьи Дмитриевны. Ей вспомнилась недавняя поездка в Омск, милые лица родных... Однако, отдаленный прерывистый гул, проникавший в комнату с улицы, прервал ход ее мыслей. Она вложила вчетверо сложенный лист в конверт и налепила облатку. "Сама снесу в почтовую контору, - решила Марья Дмитриевна, - на обратном пути забегу на Курдюмку, гляну: нет ли там моих...
Выходя из калитки на улицу, она столкнулась с Петром Дмитриевичем Жилиным, который, узнав о ее намерениях, любезно предложил себя в спутники. Получив согласие, он с благодарностью взглянул на Марью Дмитриевну, ибо давно был к ней неравнодушен, но скрывал свое чувство.
19. Кулачная потеха
